купить рабочие сапоги  
   
 
Рожкова Анна  Лягушколюбие

Рожкова Анна
Рожкова
Анна

Мои единственные сапоги отбились от рук, вернее, от ног. Случилось невероятное, непостижимое, невообразимое. В общем, сапоги просили есть.

— И не стыдно? — воззвал я к их совести, — у меня самого сутки маковой росинки во рту не было.

Сапоги, понятное дело, молчали. Виновато взирали на меня из угла, скалились ощерившимися пастями.

Услышав о пище, пустой желудок напомнил о себе недовольным ворчанием. Хотя бы чайку попить... но для этого надо спуститься на кухню. А это никак нельзя. Там может быть хозяйка — я задолжал ей квартплату.

— Ну, ничего, сам чаю не попью, зато вас вдоволь напою, — мстительно сказал я, обращаясь к притаившимся сапогам.

Шел дождь. Чтобы это понять, даже в окно не нужно смотреть. Да и нет у меня окна — я снимаю чердак. Хозяйка его, правда, зовет на аглицкий манер — мансардным помещением. И потому, видать, дерет с меня втридорога…

Окна у меня нет, зато есть жестяной таз. Во время дождя в него падают капли из прохудившейся крыши. Очень удобно: по звуку я наловчился определять, сильный ли идет дождь. Сейчас капли стучали медленно, но регулярно, и значит на улице — противная морось.

Ежась от холода, я поднялся с кровати, натянул висевшие мешком брюки. Застегнул ремень. «Если так пойдет и дальше, придется колоть еще одну дырочку». До начала занятий оставался час. Профессор не любил, когда студенты опаздывают, а потому нужно было спешить. Я побрызгал в лицо воды из рукомойника, со вздохом обул сапоги.

Так и есть. Над городом повисла серая хмарь. Тучи рвались об острые края крыш. Я втянул голову в плечи, поглубже засунул руки в карманы и пошаркал по мокрой улице. Именно пошаркал, потому что сапоги не давали высоко поднимать ноги — подмётки норовили остаться на мостовой. С тоской я посмотрел на счастливцев, проехавших мимо в омнибусе, и быстрее зашаркал к институту.

Первым занятием значилась анатомия у профессора Тишенского. Я подоспел вовремя. Профессор закрыл за собой дверь аудитории, оглядел присутствующих поверх пенсне. Откашлялся и торжественным голосом произнес:

— Сегодня мы будем препарировать лягушку! — профессор любил громкие фразы.

Студенты сгрудились вокруг стола, отличники вытянули шеи. Я с вожделением рассматривал новенькие калоши Румянцева: «Мне бы такие!»

Говорят, сытое брюхо к ученью глухо, так вот, голодное — не менее глухо, а, может, даже и глуше. Я это знаю по опыту: когда желудок прилипает к ребрам, а ноги стынут от сырости — тут уж не до учения. Созерцая румянцевские калоши, под раскаты грома желудка, я благополучно прослушал все, что говорил профессор, всю вводную часть.

В воздухе блеснул скальпель… Я невольно перевел взгляд на бедное создание, жить которому оставалось считанные мгновенья. Лягушка квакнула и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд поражал осмысленностью. В порыве лягушколюбия я сгреб жабу со стола и выбежал из обалдевшей аудитории.

Я не столько бежал, сколько скользил по лабиринтам коридоров, отталкиваясь от паркета алчущими сапогами и прижимая к себе спасенное земноводное. «Зачем я это сделал? — вопрошал я. — Наказание — неминуемо!» От страха я даже зажмурился, чуть не миновав нужный поворот. Но возвращаться было поздно. Что сделано — то сделано. Я не сомневался, что профессор меня накажет по всей строгости. Лишит стипендии или ещё чего-нибудь. Когда у тебя в руках скальпель и власть, лишить бесправного студента чего-нибудь проще простого. От этой мысли меня бросило в жар, несмотря на собачий холод.

— Ну, и что мне с тобой делать? — спросил я, убедившись, что преследователи (если они были) остались позади.

— Отнеси меня домой, — попросила лягушка.

Я тряхнул головой. «Чего только не померещится от голода». Однако я послушно понес лягушку, куда она просила. На пруд. За тридевять земель. Практически в тридесятое царство. Ног от холода я уже не чувствовал, как, впрочем, и рук. Одежда намокла, тянула вниз, перед глазами мелькали сдобные булочки. Но я шел. Когда показался пруд, я обессилено упал на ближайшую лавку. Сердце отбивало барабанную дробь, ноги тряслись.

— Чего ты хочешь? — спросила лягушка. — Я исполню любое твое желание, спаситель.

«Спаситель!» Я так устал, вымотался, был так расстроен, выбит из колеи, что мне не пришло ничего лучшего в голову, как ляпнуть: «Десять рублей!»

— Хорошо, — лягушка спрыгнула с ладони и поскакала к пруду. — Твоя воля будет исполнена!

Я все еще не мог восстановить дыхание. В десять рублей я, конечно, не верил. Это был домысел воспаленного мозга или пустого желудка. Или того и другого. Окончательно озябнув, я поплелся в сторону дома. Дом, милый дом. Пусть выстуженный, убогий. Завалиться в постель и забыться сном. При мысли, что до дома еще полтора часа пути, подкашивались ноги.

И вдруг! О, чудо! Я сплю? Я потер глаза, воровато огляделся вокруг. На земле лежала купюра в десять рублей. Не может быть. Осмотревшись, я убедился, что никто за мной не наблюдает, цапнул банкноту и поспешил уйти прочь: «Вдруг хозяин хватится?» Душа воспарила, ноги несли вперед, как паруса корабль. Откуда только силы взялись? Я заскочил в омнибус, доехал до своей остановки. По дороге зашел в трактир. Отобедал борщом с пампушками, запил настоящим чаем из самовара. Сунул за щёку кусочек сахара и долго перекатывал во рту. От запахов и тепла я разомлел — сытая дрёма навалилась на плечи. Невзгоды отошли прочь.

Из трактира пошел к сапожнику, отдал сапоги в починку. Покуда ждал, задремал, а затем и вовсе уснул. Мне снился яблоневый сад в белой пене цветов. Я сам — на веранде, попыхивающий пеньковой трубкой, одетый в бархатный пиджак кофейного цвета и высокие сапоги. Жизнь устоялась: лениво текли дни, имение приносило доход, наезжали с визитами соседи, я потчевал их чаем и философскими беседами. Подспудно рассматривал молоденьких девиц. Те, что на выданье — очаровательно краснели и смущались.

— Готово, барин-с, — гаркнул сапожник, протягивая мои латаные-перелатаные обутки.

— Спасибо, — буркнул я в ответ, и расплатился.

Сон испарился. Исчез, как утренний туман под солнечными лучами.

«Почему? Ну, почему я так продешевил? — Оставшуюся дорогу корил я себя. — Болван. Идиот. Простофиля. Десять рублей! Нет, десять рублей! Разве это деньги? Ну, скажи тысячу, две, десять». Можно было оставить медицину, купить небольшое поместье. Я блаженно зажмурился. Приволье, сытость, безделье. Ах, что еще надо?

Дома я, не раздеваясь, завалился на кровать, уставился в угол. Все опостылело. Не радовали даже новенькие калоши на «сытых» сапогах. «Зачем я только спас эту лягушку? — со злостью думал я. — Только жизнь людям портить. Вот и делай после этого добро». Завтра упаду профессору в ноги, буду молить о прощении. Я широко зевнул, глаза закрывались. Мне снился яблоневый сад в белой пене цветов. Я сам — на веранде, попыхивающий пеньковой трубкой, одетый в бархатный пиджак кофейного цвета и высокие сапоги. Жизнь устоялась: лениво текли дни, имение приносило доход, наезжали с визитами соседи, я потчевал их чаем и философскими беседами. Подспудно рассматривал молоденьких девиц. Те, что на выданье — очаровательно краснели и смущались.

В жестяной таз падали капли. На улице шел дождь.

© Рожкова Анна, 2016

<<<Другие произведения автора
 
 (4) 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2021 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru