Белкин-Ханадеев Игорь  Прыжок блохи

Белкин-Ханадеев Игорь
Белкин-Ханадеев
Игорь

2017

– Постричься? – подала голос женщина средних лет, сидевшая за администраторским столом. До моего прихода она с кем-то взволнованно и наставительно говорила по телефону и сейчас, задав мне вопрос, продолжала прижимать к покрасневшему уху трубку. Нижнюю часть мобильного, в которую только что был высказан совет «уходить от этого козла», администратор прикрыла ладонью.

– Ага, – я снял кепку и кивнул.

– Ба-аха-а! – протяжным выкликом позвала она того, кто будет меня стричь, и застыла в нетерпеливом ожидании. Её глаза смотрели поверх очков, поверх меня, поверх этого предбанника парикмахерской куда-то в воображаемую временную точку, на которой прервалась телефонная беседа.

– А где Фархад?

– Фархад уехал, – торжественно объявила женщина.

– К себе домой?

– Не знаю. Говорил, собирается в Штаты на ПМЖ!

– О как! – удивился я, – Раскрутился парень. Рад за него, хотя, конечно, жаль, стриг он хорошо.

– Да вообще, наша парикмахерская – как плацдарм какой-то, трамплин... Только научатся стричь нормально – тут же куда-то уходят, уезжают: в дорогие салоны, за границу... Баха!

На раздражённый зов появился смуглый парень с весёлой прыгучей походкой и запахом мятной жевательной резинки. Улыбка, сросшиеся на переносице брови, персидские глаза, как у девушки, и белая футболка в облипку. Очень рельефные тренированные мускулы, но тонкие. Про таких ребят раньше говорили – жилистый, а как теперь – я не интересовался. Мы прошли с ним в зал, где стояли кресла и в зеркалах отражалась солнечная пыль. Он указал, куда сесть, и повязал мне на шею тёмно-синюю накидку, покрывшую меня целиком, вместе с коленями. Я был рад, что под нейлон ушли выцветшие пузыри на моих поношенных джинсах.

– Как стричь?

– Сзади и на висках сделайте совсем коротко, а сверху – на пол-длины.

– Виски прямые, косые?

– Всё равно....

Зажужжала машинка, коснулась моей головы за правым ухом, и я, рефлекторно отклонившись влево, заметил, что надпись на визитке, приклеенной к зеркалу, уже исправлена. Имя «Фархад» замарано белым, и теперь поверх застывшей замазки было выведено от руки:

«Бахадур, мастер-универсал».

– Откуда вы?

– Из Таджикистана, – ответил он гордо и почти без акцента, – Я университет закончил в Душанбе – по русскому языку и литературе. Но в этой сфере работы нет. Теперь стригу.

Я вздохнул, выразив что-то похожее на сочувствие.

– А вы случайно не знаете английский? – быстро перевёл он на тему, которая, видимо, была для него более актуальной и близкой: желанной, жизненной, животрепещущей.

– Знаю, – ответил я, и рыжие клочья моих «бакенбардов», придававших мне последние дни вид пьющего мужика-дворняжки, упали на накидку и поехали по гладкой ткани вниз, на пол.

– Свободно владеете? – допытывался Баха, фиксируя мою голову в вертикальном положении.

– Уже нет. Без практики язык забывается. Особенно разговорный.

– А я хочу выучить. Хочу заработать себе на курсы английского, – мечтательно произнёс Бахадур, вгрызаясь машинкой в мой затылок.

– Зачем? – удивился я.

– В Америку уехать. Там здорово!

« Москва тебе что – перевалочная база? Почему тебе не жилось у себя на родине...» – понеслись в моей голове вопросы, которые я никогда не осмелился бы задать вслух.

– Как собираетесь зарабатывать там, если не секрет? – нашлись наконец и нужный тон, и корректные слова.

– Да я многое умею. Я и электрик, и стилист, и даже чёрный пояс по карате есть. Ну, на крайняк, русский язык преподавать могу, если кому надо...

«Стилист...» – мысленно ухмыльнулся я.

А вот про чёрный пояс задело, отозвалось старой, уже почти забытой детской болью...

– А вы там были, в Америке? – с затаённым желанием услышать утвердительный ответ поинтересовался мастер.

– Нет, – соврал я и, в свою очередь, спросил, стараясь удержать снисходительную усмешку:

– А вы?

– Нет, но...

Я слушал звонкий перещёлк послушных ножниц в его руках, а он рассказывал о том, как удачно устроились за океаном его дальние родственники, друзья и однокурсники, и, с его слов, все они, как один, сначала приезжали пообтереться в Москву, а потом уже совершали этот смелый, немыслимый прыжок в счастливое будущее.

– А-а...

«Прыжок блохи...» – подумал я.

Так назывался старый фильм гонконгского производства. Главный герой никак не мог победить соперника, неудачи преследовали до тех пор, пока беспринципный выпивоха-сенсей (или как там по-китайски...) не научил юнца хитрому обманному удару в прыжке: «Скачи, как блоха, обманывай и кусай, впивайся, пей кровь...» В Союзе подобную зрелищную дребедень начали показывать с восемьдесят пятого, в видеосалонах. А мне не повезло насмотреться всего этого чуть раньше. Мне тогда было всё равно – кунфу, карате или ниндзютсу, честный бой или не совсем. Овладеть восточными единоборствами, научиться драться и защищать себя – было моей мечтой.

Чик-чик-чик-чик – поют ножницы в руке Бахадура, и мои мысли погружаются в прошлое – восстанавливают в памяти события тридцатилетней давности – так эндоскоп исследует слизистую желудка в поисках застарелых рубцов от язв.

1983

– Ки-я-яй!

Девочка с аккуратной, заплетённой от самого темечка чёрной косицей выполнила последний «кик» по тени и, ретировавшись на исходную позицию, поклонилась. Веселая, вертлявая, непоседливая. Даже в деланно-скромном поклоне – озорство. И в серии заученных движений – небрежная лёгкость. Девочка большерото улыбается, сияя брекетами, и корчит мне, новичку, гримасы. Смугловатая, со странными для такой кожи веснушками на носу. В глазах азиатская косинка – совсем чуть– чуть. Это делает её похожей на египтянку, иранку или таджичку. Но девочка местная. А у местных характерное выражение во взгляде – типично североамериканское. Она явно младше меня, меньше ростом и суше телом... Ей очень идёт кимоно и... – я ревниво разглядываю завязанную в нехитрый узел алую полоску плотного материала – ... и красный пояс. Уже красный! У какой-то девчонки! Мне любопытно, долго ли она занималась в этой секции. В любом случае, вряд ли она умеет больше, чем просто демонстрировать «ката». Ох, когда же я сам смогу выйти в центр зала на татами и вот так же:

– Ки-я-яй!

И рукава, штанины, вся эта сверхпрочная белоснежная новенькая ткань кимоно будет, как парус на ветру, хлопать от моих быстрых, резких, молниеносных движений, ударов, комбинаций.

Ката очень зрелищные, но я уверен – они не главное в карате. Разумеется, я легко запомню, отработаю, покажу сенсею и судьям всю последовательность стоек, все эти блоки, кики, «маваши», а потом, когда мне присвоят – ну ладно, для начала и совсем ненадолго – цыплячий жёлтенький поясок, тогда начнутся, наконец, долгожданные спарринги, и я:

– Ки-я-яй!

Легко одолею – нет, не эту непоседу, с ней я драться, конечно, не буду, она ж девчонка – а какого-нибудь пацана, который сильнее, тяжелее и выше меня ростом. Местного. Америкашку. Конечно же, пацан будет наглый и на первых порах будет давить, но в конце поединка я его проучу. Из последних сил. И в чужих, близко посаженных к расквашенному носу глазах вспыхнет уважение – ко мне, Димке-победителю, русскому, сыну советских дипломатов.

– Хай, Ай’м Боб, – скажет побитый американец, подобострастно протягивая мне руку.

– Энд ай’м Дима, – прозвучит великодушный ответ. И я пожму ему руку и похлопаю проигравшего по плечу:

– Знай наших!

Фантазия иссякла, и картинка ушла вместе с мерцающим блеском девчоночьих брекетов. К моим родителям вышла сэнсей. Почему-то тренер – женщина, а не старый мастер-кореец или японец, как я себе представлял из недавнего фильма – очередного зрелища на тему восточных драк. Типичная американка – улыбаются только зубы, которые одного цвета с кимоно, а зелёные глаза хищно, настороженно рассматривают клиентов. Для неё мои родители, пришедшие устраивать сына в секцию – иностранцы из далёкой опасной страны.

– USSR? – на мгновение глаза, округлившись, достигают размеров серебряного доллара, того, что с профилем Кеннеди.

Папа дружелюбно кивает, источая дежурное обаяние.

«Да-да, русские, социалистический лагерь, – бормочет женщина-сэнсей, – я знаю. У нас занимаются дети из Чехословакии и Югославии. Тоже из посольств.

«Карате Кван Ри» – написано на вывеске английскими буквами, стилизованными под иероглифы. Корейская сеть школ карате, самая доступная и разрекламированная. Много залов в «моющемся городе». Это так шутит моя мама о Вашингтоне: «Вошинг таун» – «моющийся город» в переводе. Первый президент США, в честь которого названа столица, как бы и ни причём.

Тренер объясняет по-английски, и мне всё понятно : про семьдесят баксов в месяц, про расписание, про мини-группы, про историю появления корейских школ в Северной Америке: из Японии в Корею, а оттуда уже, после раскола, – в США. Я хорошо знаю язык, гораздо лучше, чем в начале родительской командировки, понимаю уже достаточно.

«Ки-я-яй» – японский клич, рывок воли и непобедимого духа. А американцы всё опошлили, всё, как всегда, низвели до животного уровня. У них это просто крик бьющей плоти. Решили, что с воплем легче нанести сильный удар. Все наши посольские мальчишки, прибывающие в Штаты, первым делом привыкают говорить японское «ки-яй» и английские «супер», «вау» и «йах-х».

«Йах-х» – это не то же самое, что «фу», в русском есть оттенок порицания и этическая нотка: тухлое яйцо – «фу», но и похабный анекдот – тоже «фу», а плохое поведение в школе – это «фу» в квадрате, позор. «Йах-х», в отличие от «фу» – это не про мораль, это чисто животное словечко: отвращение, близкое к позыву на рвоту и ничего более. Потому что в Америке живут желудком... Это всё мне мама втолковала, ещё когда только приехали ...

Вводная беседа завершилась, и меня просят подойти и пнуть красивый лаковый синий мешок, подвешенный на блестящей цепочке. Я пинаю. Ещё, ещё. Надо бить несколько раз без замаха, не опуская ногу. Получается хорошо, и меня приглашают проверить растяжку. Я – молодец! Почти сажусь на шпагат, и по своему желанию зачем-то – в полный лотос, и в этой позе отжимаюсь на руках.

– Boy is extremely flexible! – с профессиональным восхищением хвалит сенсей мою гибкость – лишь бы родители оплатили пробный месяц.

В холле появляется огневолосый мужчина в шарфе, и его тоже приветствуют белые зубы тренерши. Незнакомец очень быстро говорит, жестикулирует, и я, понаблюдав, разгадываю скороговорку: рыжий выспрашивает про успехи своей дочери.

Выбегает девчонка – та самая, смугленькая, с веснушками, уже переоделась в пальто и беретик и бежит к вошедшему:

– Daddy!

– Shantale, dear!

Мой папа встревает в сценку чужой жизни, подмигивает обоим, заговаривает, знакомится. Сплетает ловчую сеть из, казалось бы, ничего не значащих фраз. Смеются, жмут руки.

– Михаил.

– Чарли. Можно Шарль.

Но это ещё не всё. Продолжение не заставило себя ждать.

Весна. В центре, у Капитолия, цветёт сакура – только накануне мы гуляли там семьёй, и меня фотографировали на фоне розового цветения, а я сердился, что папа так долго наводит резкость на отечественном «Зените». Мама солидарна со мной:

– Пора покупать «мыльницы». Каждому.

– И Димке? – папа в уме подсчитывает непредвиденный расход.

– И Димке.

Ура-а! У меня будет свой фотоаппарат. Ура! Русское «ура-а» не заменишь ничем. Оно в крови, неистребимо, с ним рождаешься, и как его ни заслоняй, ни заваливай этими «вау» и «йахами», оно прорвётся наружу, заставляя местных обывателей удивлённо оборачиваться на звук и дарить улыбки семье иностранцев – нам. Весна, и все-все-все в приподнятом настроении. Здесь, в Александрии, около школы «Кван Ри», тоже растёт сакура.

Оказалось, что нас пригласили в гости.

Её зовут Шанталь. Рыжий отец – французского происхождения, поэтому, наверно, и имя, и косичка у неё французские. Ей десять лет, а мама – эмигрантка из Филиппин. Вот в кого у дочери восточный разрез глаз!

Чарли работает в библиотеке Конгресса, его жена Крисс – домашняя хозяйка, обслуга, рабыня. Но я ещё не понимаю тонкостей, слушаю приветствия старших и смотрю, как улыбается Шанталь.

Знакомятся жёны-мамы:

– Крисс.

– Татьяна.

« Рады знакомству...»

Супруга Чарли сдержанна. Она, как и мама, улыбается губами, и улыбки женщин друг другу – лепестки японской вишни в спокойный солнечный день. У Шанталиной семьи – свой дом с лужайкой, конечно, куплен в кредит, но я, как и большая часть советских людей, к счастью, пока не разбираюсь в нюансах. Главное, что у Шанталь – своя громадная комната в полуподвале, с фрамугой под потолком и большим телевизором с мультиками. Ещё – мячи для всех видов спорта, почти взрослый тугой лук и стрелы с присосками, дартс и детские клюшки для гольфа, мешок – такой же, как в школе «Кван ри», и боксёрская груша. Шанталь тренируется день и ночь. На маленьких сухих ладонях – первые мозоли. Я их чувствую, когда девчонка, показывая приёмы, берет меня за руку. И мне приятно лететь на мат, расстеленный посреди комнаты, после ловкого Шанталиного броска. Потом чипсы, «фри», кола из банок, детский разговор ни о чём и обо всём на свете, и снова спорт – стрельба из лука по плакату с Майклом Джэксоном. В Америке лунная походка на пике популярности.

– Расскажи Шантали, как тебя принимали в пионеры в золотом зале посольства, – подсказывает мама, когда заходит напомнить, что нам пора собираться.

Я игнорирую неуместную, как мне кажется, подсказку и продолжаю развивать тему Джэксона:

– А мне купили кожаные штаны, как в клипе «So beat it!». Правда, пока они мне велики. – хвастаюсь я тем, что американке явно понятнее и ближе, чем наш пионерский официоз.

– Теперь увидимся через два дня в «Кван Ри», на тренировке?

– Да, обязательно.

– Жалко, что вы уходите так быстро. Приезжай к нам ещё.

– Конечно. Фото на память? – делаю шаг назад и прицеливаюсь объективом.

Шанталь позирует в каратистских стойках, гримасничает, показывает язык. Я щёлкаю новым маленьким фотоаппаратом, безгранично своим, личным, и свет вспышки сверкает в Шанталиных брэкетах. Множество кадров: она одна, она со своей мамой Крисс, она с папой Шарлем, а вот в объектив случайно попадают и мои родители.

Следующий день начинается с того, что я не нахожу в своей «мыльнице» плёнку. Я раздосадован, я же взял фотоаппарат похвастаться в нашей посольской школе, хотел дощёлкать эту тридцатишестикадровую катушку, наделав фото одноклассников. Мечтал, что потом, после проявки и печати, принесу в класс фотографии, покажу, как живут американцы, какая у меня теперь знакомая девчонка из местных – каратистка, даже, как я вдруг начал думать – симпатичная. Но теперь настроение безнадёжно испорчено.

И следом – ещё удар: к третьему уроку директор школы приводит к нам в класс новенького и представляет его: «С вами будет учиться мальчик из дружественной Советскому Союзу страны – Чехословакии. Зовут его Мартин, прошу любить и жаловать.»

Мартин Вашичек – молчун и старше нас на год, а его заваливают вопросами – в основном наши девчонки. Я не слушаю его односложных ленивых ответов – до тех пор, пока не выхватываю из общего гула фразу «Кван Ри» и что-то про красный пояс. Оказывается, Мартин давно тренируется в местной секции – уже года два. Опять красный пояс – для меня он уже становится красной тряпкой для быка... Колотится сердце от детского нетерпения поскорее начать тренировки и снова увидеть Шанталь.

После уроков папа с мамой забирают меня из школы и везут домой, в нашу квартиру в доходном доме в Александрии. По «пулу» – это платная свободная дорога, а посольство берёт папины транспортные расходы на себя – мчимся мимо шайбы Пентагона, оставляем позади ослепительный шпиль мормонского храма и комплекс таунхаусов с названием «Гамлет».

В «Гамлете» тоже квартируют некоторые из наших. Мы рассматривали вариант с этим комплексом, но папино начальство с чего-то решило, что удобнее нам в дальнем двадцатиэтажном «Тауэре». Пока едем, папа сердито отмалчивается, а мама печально озабочена, – и мне становится тревожно, и тревога усиливается, когда почти почти подъехав к дому, поравнявшись с витриной и вывеской школы «Кван Ри», папа поддаёт газу, чтобы проскочить это место побыстрее. Я ничего не могу понять.

– Где плёнка? – спрашиваю капризно и требовательно.

В ответ мама делает мне рукой знак не болтать. Родители боятся жучков, провокаций, депортации американскими властями или того, что их раньше времени отзовут на родину свои.

– Шарль сообщил в ЦРУ о том, что у него был контакт с советским дипломатом, – шепчет мне папа на ухо, когда мы все уже покидаем машину и отходим от неё на приличное расстояние, – И его уволили из библиотеки и даже отбирают дом. У них теперь нет денег платить за тренировки Шанталь. Наверно, переедут в другой штат. А в нашем посольстве – я ведь тоже обо всём доложил – запретили отдавать детей в местные спортивные секции. А то знаешь – провокации... Мы, советские люди, для них – враги. Извини, но это государственные интересы. Они ...приоритетнее. Ты взрослый уже, должен понимать. Нам с мамой очень жаль, что так получилось. Не расстраивайся...

Мир в тот момент для меня рухнул, и я загремел в вязкую беспросветную пропасть, причём застрял в ней значительно глубже, чем я или мои родители могли поначалу предположить. Мою единственную мечту будто выстригли вместе с корнем каким-то безжалостным хирургическим инструментом – так, что уже никакое новое стремление никогда не смогло бы вырасти на месте незаживающего рубца. Мою мечту, как и плёнку из личной «мыльницы», просто пристегнули к посольскому докладу, а там, не вникая в суть, кто-то запретил всё одним взмахом пера. Кто они такие – эти НАШИ советники в посольстве СССР, и НЕ НАШИ советники из ЦРУ? Кто они все? Они же по сути едины – одна и та же бездушная машина, у которой просто два разных полюса. И в итоге стальными шестернями перемолоты детские мечты, и может быть, кто знает, исковерканы судьбы... Я-то знаю – исковерканы...

– Папа же занимался когда-то самбо, у него первый разряд, – в утешение вспоминает мама, – Он может тренировать тебя вечером, в подвале дома, там, где сауна с тренажёрным залом – ты помнишь это место. А кимоно мы тебе купим, хорошо?

Я согласился. Это было лучше, чем ничего. Но ничего и не вышло – домашнее псевдосамбо быстро наскучило и мне, и папе. Главного – мечты – уже не было. Оказалось, я слишком быстро, можно сказать, мгновенно, вырос из коротких штанишек купленного кимоно.

1985

В восемьдесят пятом мы вернулись в радостный, ликующий, рукоплещущий переменам Союз. Страна готовилась к новому прыжку – туда, где все будут модно одеты, сладко накормлены, туда, где воссияет свобода от ветхих догматов, а человеческая личность займёт достойное место на ценностном пьедестале.

Обстановка в нашей московской квартире была торжественной, словно меня повторно собираются принимать в пионеры.

– Мы с мамой хотим открыть тебе тайну! – начал папа, вытащив с антресолей пыльный китель с синими полосками на подполковничьих погонах.

Далее был долгий рассказ со множеством подробностей, который не стал для меня ни сногсшибательной новостью, ни радостным потрясением. Просто с того момента, а, вероятнее всего – ещё раньше – я тихо возненавидел слова: «спецслужба» и «государственные интересы».

– Ну как? – с бодрой улыбкой поинтересовалась мама, – Папа – подполковник КГБ – это лучше, чем папа – второй секретарь посольства?

«Лучше, когда папа – чехословак», – подумал я, вспомнив Мартина Вашичека, спокойно и без всяких провокаций ходившего заниматься в «Кван ри» и сдавшего на красный, а может, уже и на коричневый пояс по карате, а вслух сказал: «Конечно, подполковник – лучше. Комитет – это супер!»

По звонку из кабинета первого главного управления меня зачислили в седьмой класс английской спецшколы. В какой-то из будних дней сентября мама отправила нас с папой в театр.

С ней мы поругались – видимо, я что-то заранее почувствовал и хотел идти на спектакль в школьной форме. Но мама настояла на «джэксоновских» кожаных штанах, которые уже начали жать, и ярком колючем свитере с давящим горлом.

– В Москве так не ходят, – говорил я.

Но она не понимала, что я уже вырос и лучше соображаю, что, в какой стране и куда именно мне лучше надевать.

Папу пришлось ждать в переходе метро около получаса. Он задерживался, а чёрные, словно из перепончатого крыла пошитые штаны стали за это время окрестной достопримечательностью. От насмешливых, завистливых, осуждающих и восхищенных взглядов мне хотелось провалиться под гранит – туда, где громыхают сине-голубые, как просветы на погонах отца, поезда мнтрополитена. Иногда казалось, что штаны эти дымятся и обжигают ноги – так на них пялились прохожие. Какой-то то ли мальчуган, то ли подросток, чуть старше меня, с лицом кота, подошёл и попросил пятачок на проезд. Сказал, что забыл проездной. У меня не было мелочи, только хрусткий зелёный трояк, который папа дал утром на карманные расходы. Подвели опять же пресловутые штаны – в них я почему-то не смог сказать, что у меня нет денег. Подумал, что всё равно не поверят.

Когда я разменял купюру в кассе, парень с котовым лицом попросил ещё и на жвачку, а потом совсем заболтал меня и, когда уже исчез, растворившись в толпе, а я разжал свой совсем не каратистский, а скорее, заячий кулак, на ладони лежали шестьдесят пять копеек – всё, что осталось от трёшника.

Папе я ничего не сказал - перед ним было стыдно за всё на свете. Меня, труса, победили и унизили, обманули и ограбили. А если быть честным, то это с собой сделал я сам, сотворив себе из умершей мечты недосягаемого кумира, опустив руки, обесценив всё, что отец делал для меня и не только для меня одного. Видимо, получилось так, что тот поединок-спарринг с воображаемым американцем Бобом я давно и заведомо проиграл. И вместе со мной его в какой-то момент истории проиграла вся наша страна.

Я проиграл, и поэтому больше не носил американские вещи. А советские вещи я не носил, потому что вскоре их перестали производить, завалив нас дешёвым восточным ширпотребом – мы все просто стали жертвой обманного «прыжка блохи».

2017

Баха снял с меня накидку и встряхнул.

«Как там мои пузыри на китайских джинсах?...» – первым делом подумал я.

Нормальные, в принципе, джинсы, носить можно – Баха, собственно, в таких же.

Он неплохо постриг, и я дал ему сто рублей чаевых. Он был новичок, не ожидал и благодарил так, словно ему теперь хватило бы на билет до Нью-Йорка.

Я выходил из парикмахерской помолодевшим на десяток лет, с лёгкой головой и мыслью, что мне ещё не поздно придумать себе какую-нибудь новую мечту. Ведь я, в отличие от Бахадура, до сих пор ничего не умею. Застегнул куртку, отчистил уши от мелких щекочущих волосков и, попрощавшись, вышел на белый свет.

– Так вот, я не договорила: бросай своего козла, и чем скорее, тем лучше... – донеслось из мрака открытых дверей, когда я был уже на улице.

Неподалёку невысокий тёмненький дворник выскребал землю, собирая граблями накиданные за зиму отходы. Я смотрел на аккуратные горки выкинутых из окон бутылок, окурков, и прочей житейской гадости, и горько думал о том, какие мы всё-таки свиньи – все мы, живущие в Москве весной две тысячи семнадцатого года. Дворник, завидев меня, кивнул и юрко отвернулся, будто и не узнал.

– Фархад?! – удивлённо окликнул я его, – а ты разве не уехал? Мне сказали, что ты чуть ли не в Америке.

– Не-ет, смущённо засмеялся он, – Я зде-есь... Вот, работаю...

Солнце сияло, и древесные почки, казалось, светились, как лампочки, на голых ветвях. Ранняя весна обманчива. Я знал, что в Москве ещё выпадет снег, и мы, аборигены, успеем заново загадить свои дворы. В свежем снегу всё равно не будет видно – быстро припорошит, заметёт, покроет коркой льда.

На Капитолийском холме в Вашингтоне, скорее всего, уже зацвела сакура, а на родине Бахи и Фархада на днях будут отмечать древний праздник Навруз.

Ох, как же ярко светит и метко бьёт в макушку нежданное московское солнце – словно, одевшись в кимоно и козыряя красным поясом, отрабатывает новые приёмы и новую ослепительную улыбку девчонка из моего счастливого далёкого детства.

– А дай-ка мне грабли, Фархад...

© Белкин-Ханадеев Игорь, 2019

<<<Другие произведения автора
 
 

 
 
Летом диван был липкий, зимой холодный, но кто такие мелочи замечал. Гуманитарная дама читала "Новый мир" над собственноручно вышитыми платочками.
 
   
По алфавиту  
По странам 
По городам 
Галерея 
Победители 
   
Произведения 
Избранное 
Литературное наследие 
Книжный киоск 
Блиц-интервью 
Лента комментариев 
   
Теория литературы  
Американская новелла  
Английская новелла  
Французская новелла  
Русская новелла  
   
Коллегия судей 
Завершенные конкурсы 
Чёрный список 
   
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2019 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru