Созонова Ника  Ида

Созонова Ника
Созонова
Ника

Из цикла «Босиком»

Садилось солнце, и уже начинало холодеть.Ида сидела на шершавом, ноздреватом, неохотно отдающем дневной жар камне и болтала голыми ногами в мутной прибрежной воде. Искаженные закатными бликами и легкой рябью, они казались еще уродливее и старее, чем в действительности. Жаль, что фразу «обнаженные ступни ласкало море» к ней никак нельзя применить, даже в мыслях, даже в смелом полете воображения. Ступни должными быть изящными и тонкими в лодыжках, а главное, молодыми. У неё же просто ноги, растоптанные и больные.

Он, сидящий на том же камне на корточках, как всегда немного сзади и слева, иронически хмыкнул.

На пляже в этот час было немноголюдно. Целующаяся взахлеб на цветастой подстилке парочка – молодожены или любовники, вырвавшиеся на короткое время из-под гнета семейных уз, компания подвыпивших греков, галдящих, как грачиная стая, и девочка лет четырнадцати, швыряющая гальку в молчаливое вечернее море. Лицо угрюмо, а движения рук яростны: видно, одолевают самые важные и серьезные проблемы на свете. Никогда не завидуйте детям, подумалось ей, их души оголены: кожа не успела огрубеть, и можно поранить, даже слегка или не вовремя прикоснувшись.

- Стеша, Стеша, Стешенька!..

На пляж выбежала, неуклюже загребая песок ногами в шлепанцах, тяжелая и грузная, как чайка, женщина.

- Стефания! Вот ты где! Совсем с катушек слетела?! Самолет через три часа, а я по всему Сорренто должна носиться, тебя искать!..

Ида улыбнулась. Она всегда невольно улыбалась, слыша русскую речь. Прошло уже больше сорока лет со времени её эмиграции, но по-прежнему окутывало теплой волной и в глазах начинало щипать при звуках когда-то бывшего родным языка. Она не помнила зла, связанного со страной, где довелось родиться и провести молодость. Да и было ли оно, зло? Ну, бедность, ну, муштра пионерлагерей, ну, провал в институт по причине «пятого пункта», но не так уж это трагично. Впрочем, если и было, то стерлось, смылось, как грязное пятно, с памяти. Остались высокие окна, полные весеннего света, безалаберный гам коммуналки, велосипед, блестящий никелем, золотистые коленки, вечно разбитые и намазанные зеленкой, запах только что вымытого деревянного пола, вкус черники с молоком и сахаром. И он… Такой же маленький, что и она, в белой рубашке с красно-желтым радостным платком на шее, смеющийся и щурящий синие глаза…

Девочку словно стегнул наотмашь крик матери. Она насупилась и вскинула узкие плечи в жесте вызова, в попытке защититься. Ей было стыдно перед окружающими: влюбленными, расцепившими объятия и оглянувшимися на визгливый зов, переставшими орать и хохотать греками, ласково улыбающейся пожилой женщиной с голубовато-седыми волосами, собранными в старомодный пучок. Ей казалось, весь пляж рассматривает её и мать – неповоротливую, грубую и толстую. Провалиться бы им на месте - двум лишним деталям в красивом пазле: тихий бриз, лимонно-зеленоватый закат, полосатые зонтики, загорелые, беспечно расслабленные тела.

Девочка позволила себя увести, но руку из потных горячих пальцев сразу вырвала. Ей ведь уже почти четырнадцать, нечего с ней, как с маленькой…

Ида обернулась к нему.

- Ну, что скажешь?

Он ответил не сразу.

- Погода сегодня просто мёд и ореховое масло. Кажется, если войдешь в воду, то растворишься в ней, словно соляная кукла.

Он не улыбался, говорил медленно и серьезно. И ещё ласково - именно так, как нужно. Впрочем, он всегда говорил, действовал и выглядел именно так, как ей было необходимо. В нём сочетались черты её любимых актеров и героев прочитанных книг: светлые волосы, убранные в хвост на затылке, белесые густые ресницы, тонкие ироничные губы, резные ноздри – ветер и сухое вино.

- Ты не соленый, ты сахарный, - рассеянно поправила она.

- Лишь бы не приторный.

Когда он перестал взрослеть? В её восемнадцать? Пожалуй, позднее, в двадцать пять-двадцать семь. До этого всегда на пару лет опережал, а потом застыл, и теперь ему двадцать девять, вечные двадцать девять. Впрочем, и это не совсем так: в последние годы он отчего-то стал потихоньку становиться моложе, и теперь ему никак не дашь больше двадцати пяти.Мечта, которая никогда не сбудется. Порождение романтически-эротических грез и неизбывного одиночества. Такой совершенный и такой ненастоящий…

Всю свою жизнь Ида отдавала. Это не было врожденной потребностью души, но следствием стечения обстоятельств. Как можно не заботиться о матери и брате, если она старшая, а отец в сорок с небольшим, всего через полгода после переезда в Италию, умер от инфаркта? Как можно искать себе мужа, ходить по вечеринкам, знакомясь с молодыми людьми, флиртовать и смеяться, если мать сошла с ума и бредит тьмой и кровью, блуждая из угла в угол их аккуратного домика на набережной? Не сдашь же в психиатрическую тюрьму самого близкого человека. Как можно мечтать о собственных детях, если брат, попав в автомобильную аварию, потерял и зрение, и возможность двигаться? Ида была даже рада, что матери к тому моменту уже не стало: у неё не хватило бы сил ухаживать за обоими. И вот неделю назад умер и брат. Озлобленный, несчастный, до предела измучивший её и себя. И у неё никого не осталось – кроме выдумки, игрушки, мечты.

- У меня никого и ничего нет.

Она провела ладонью по щеке, словно изучая руны морщин, оставленные временем. Ему не следовало говорить, но он ответил:

- Ты прожила правильную жизнь.

- Правильную? – Она горько усмехнулась. – Пусть так. Правильную, но не настоящую. А ведь я бы могла стать художницей. Помнишь, как хвалили мои работы в юности?

Он лишь улыбнулся, грустно и понимающе.

…Седой преподаватель, экстравагантный и слегка грассирующий, любимец студенток курса: клетчатый мягкий шарф, пиджак цвета меди с патиной. Запах сирени и дрожащие пятна солнца на полу в мастерской, торс пожилого натурщика, прилежно застывшего в неудобной позе, с натруженной бычьей шеей и римским профилем… Он делал ей изысканные комплименты, он был ей приятен, и она, пожалуй, вышла бы за него и родила двоих-троих прекрасных детей, резвых и умных. Польско-еврейско-французская кровьв их жилах – коктейль, хмельной и пряный. «Я подарю вам на нашу помолвку семьдесят две розы – ровно столько раз я вспоминал сегодня вашу картину «Немые жнецы». Она великолепна! И сила, и грация, и золотая нота спелого зерна, и мелодика жестов…»

Но помолвка расстроилась: тяжело заболела мама, и ей пришлось бросить художественную школу. И только он сидел рядом с ней на кухне и утешал, когда, дрожа и беззвучно всхлипывая, она слушала, как за тонкой стенкой воет и царапает стены, срывая ногти, жуткая старая женщина, ставшая ей внезапно чужой и незнакомой. Именно тогда у него появилась родинка на подбородке и легкая картавость, как у преподавателя композиции в замшевом пиджаке.

Был ещё небольшой просвет, когда мама умерла, отмучалась. Ей стукнуло тридцать пять, она полюбила ходить в кино на последние сеансы, и её стал сопровождать средних лет офицер, немногословный и чисто выбритый, с которым они однажды оказались на соседних сидениях. Он не дарил цветов, зато забирал из дома и привозил обратно на новеньком «порше», а однажды купил лаковые туфли. Через месяц после этого события Натан не вписался в поворот, и она неделю провела в реанимации, днюя и ночуя на стуле у кровати. Брат, закованный с головы до ступней в белую броню гипса, с глухой повязкой на глазах, шевелил губами, и она наклонялась, чтобы понять, что он хочет сказать. «Всё… наладится»? «Принеси… мне»?А когда левая рука освободилась от гипса, самым первых движением, потянувшись к ней, он наощупь погладил по начинающим седеть волосам. Жена, с которой как раз накануне пошли разговоры о разводе и дележе имущества, не заглянула ни разу. Спустя пять месяцев, после множества операций, она забрала брата к себе. Офицер незаметно растворился, без прощальных фраз и сентиментальных объяснений, но это не слишком расстроило: туфли оказались неудобными и жали.

В нём от офицера не прибавилось ни черточки, зато между бровями пролегли две четких морщинки, как уАлена Делона, и улыбка стала похожей: такая же чарующая и манящая. Ведь теперь она уже не ходила в кино и вечера проводила у видика. Одной из старых, с удовольствием пересмотренных кассет были «Искатели приключений».

- Пора идти. Становится прохладно.

Ида зябко повела плечами и вынула ноги из воды. Надевать тяжелые босоножки не хотелось. Она взяла обувь в левую руку: ничего, до дома недалеко, хоть и в горку -можно и босиком доковылять.

- Значит, сегодня вечером опять будешь пить крепкий кофе и играть сама с собой в шахматы?

Он распрямился легко, словно согнутая ветка орешника, и спрыгнул с камня.

- Нет, это я пойду. А ты останешься.

Она поднялась тяжело и медленно, гораздо менее грациозно, чем он.

- Шутишь? – в синих глазах было недоумение.

Она спокойно повторила:

- Я пойду. Ты останешься. Хватит. Мне шестьдесят пять лет, пора избавляться от детских мечтаний.

- Я уже давно больше, чем твоя мечта.

- Нет, - голос стал жестче. – Ты выдуманный персонаж, скопированный, подсмотренный мной в чужих счастливых жизнях.

- Но ты не сможешь без меня!

- Смогу. Я начну путешествовать, снова стану рисовать. Я наконец-то обрету свободу, и на меня перестанут смотреть, как на умалишенную, что часами разговаривает сама с собой.

- Хорошо, пусть. Ты сможешь, - он положил руку ей на плечо, и она могла бы поклясться, что ощутила тяжесть и теплоту ладони. – Я не смогу. Ты мое всё: моя мать и моя возлюбленная, мой создатель и моя богиня.

- Не смеши! Тебя нет и не было. Ты иллюзия. Лишь только я перестану думать о тебе, тебя не станет.

В его глазах заметался страх. И мольба. Ей подумалось, что она впервые видит его таким испуганным, таким настоящим.

- Неужто ты не заметила, что я давно говорю своё, спорю и не соглашаюсь с тобой? Что я перестал быть твоим отражением? Ты хочешь убить меня, уничтожить мою душу. За что? Вспомни, как ты заблудилась в лесу восемь лет назад, и я вывел тебя к дороге. А как в двадцать семь лет, отчаявшись от криков безумной матери, пыталась перерезать себе вены, и я удержал твою руку? Вспомни свои самые счастливые дни, когда ты была одна, нет, со мной – только со мной! – и я разделял с тобой их счастье.

- Может, зря ты тогда руку-то удержал. И вообще, ты придумываешь: нет у тебя души и плоти тоже нет. А если есть, если каким-то чудом появились, то тем лучше: тогда я просто освобождаю тебя. Ты свободен, слышишь? Как и я. Свободен!

Ида отвернулась и пошла прочь. Медленно и неуклюже: осколки мидий и мелкие камушки впивались в босые ступни. На сердце было гадко и тяжко. У выхода с пляжа обернулась: он по-прежнему стоял у камня, рядом с тихим прибоем и смотрел в ее сторону. Ей до того захотелось махнуть ему приглашающим жестом, что пришлось задержать дыхание и крепко закусить губу.

Она шла и бормотала вслух, и редкие попадающиеся навстречу прохожие и впрямь посматривали косо, как на сумасшедшую – безумную босую старуху.

- Всё, хватит, наигралась. Молоко и орех, слишком красивый мальчик… Если б он хотя бы старился вместе со мной! А так я чувствую себя извращенкой, - она брезгливо фыркнула. – Эфебоманкой, из которой давно песок сыплется – только подметать и подбирать некому… А имя я ему так и не придумала, дурацкая моя голова. Перебрала множество за все эти годы, но так, чтобы точно впору, не нашла. Ну, ничего, зато сейчас у меня начнется новая жизнь. Прямо завтра куплю масляные краски и пастель и примусь за рисование. Был же у меня талант, не мог же он исчезнуть напрочь!

Дом встретил её оглушающей тишиной и пустотой. Ида прошла на кухню и сварила кофе. Добавила в чашку ложечку любимого вишневого ликера. Но кофе не радовал. С каждой минутой, проведенной в тишине и одиночестве, ей становилось все горше.

- Просто нужно лечь спать, - уговаривала она себя. – А утром станет легче.

Она легла, но кофе и тягостные мысли заснуть не давали.

«Ну, и зачем ты это сделала? Совсем старая из ума выжила. А если он и вправду стал живым, мой невстреченный мужчина, нерожденный ребенок? Рисовать снова захотела, глупая. Как ты сможешь творить, если он не будет стоять за твоим плечом, восхищенно прицокивая языком или разочарованно хмыкая? Путешествовать… Какой смысл в увиденных новых краях, если не с кем разделить радость обладания ими?»

- Вернись, - тихо позвала она, спустя пару бессонных часов. Но дом ответил насмешливым молчанием. – Я была неправа. Вернись, пожалуйста…

Сначала она почти шептала, потом начала кричать. Ответа не было.

Тогда ей пришла мысль вернуться на пляж, на то место, где они расстались. Ида набросила на плечи длинную вязаную кофту, защищаясь от предрассветной прохлады, но обуваться не стала. Опять побрела босиком, словно смиряя или наказывая себя.

Солнце только собиралось подняться из-за невысоких хребтов напротив водной глади, и пляж был пустынен. Прилив почти полностью скрыл камень, на котором они сидели. Конечно же, его не было.

«Может, утопиться? – лениво подумалось ей. – Вот так войти в воду и брести в сторону горизонта. Для надежности набить карманы галькой. А завтра мой некрасивый вздувшийся труп вынесет волнами обратно к берегу».

Ида наклонилась и принялась собирать гладкие камушки, набивая ими карманы кофты. Не сразу заметила, что вместо того чтобы идти к воде, бредет в обратную сторону. Её старые ноги против? Что ж, есть ведь и более легкие способы самоубийства: пачкаснотворного, оставшаяся от брата, или газовая горелка.

Он сидел на крыльце дома. Светлые волосы, влажные и слипшиеся, выбивались из хвоста на затылке.

- Вернулся?

- Ты звала.

- Что ж тогда торчишь на пороге? – За ворчливостью тона она постаралась скрыть переполнившее её ликование.

Он придержал её за рукав.

- Когда ты будешь умирать, я буду рядом. Буду держать тебя за руку. Ты не останешься одна.

Ида молча кивнула и прошла в дом. Он – следом.

- Чем ты набила карманы? Хотела красиво утонуть, как Вирджиния Вульф?

- Все-то ты знаешь и видишь… - пробормотала она еле слышно.

- И еще: прости, пожалуйста, что не могу состариться. Хотел бы, да никак! Но, знаешь, за сегодняшнюю ночь я много чего увидел, много где сумел побывать. Теперь у меня хватит сказок и историй, чтобы рассказывать тебе долгие годы.

- Да, это была долгая ночь, - согласилась она. И добавила, улыбнувшись: - Прости меня. И спасибо.

© Созонова Ника, 2016

<<<Другие произведения автора
 
 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2020 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru