Созонова Ника  Ула

Созонова Ника
Созонова
Ника

Из цикла «Босиком»

Там, где родилась Ула, всегда было много солнца, луговых запахов и прохладной, щекочущей босые ступни травы, и она наполнялась теплым светом, душистым воздухом и синим небом по самую макушку. Во всяком случае, так ей помнилось.

Возможно, она была деревенской девочкой, которую увел с собой,словно жеребенка или козу, проходящий цыганский табор. А может, родилась в таборе, долго стоявшем возле южной деревеньки, и в раннем детстве лишилась родителей. Точно она не знала, не помнила. Память её отличалась странной избирательностью: лица людей стирались, стоило не видеть их с неделю, зато каждая бабочка, каждый репейник на том изначальном лугу схватились намертво, мушкими в янтаре.

Чужие, слившиеся в сплошную серую вереницу города не могли заслонить собой цветные воспоминания. В слякотном ноябре или промозглом феврале стоило закрыть глаза, и она оказывалась в своём вечном лете, где стрекотали кузнечики, звонко вопрошала о чем-то иволга и десяток поцелованных одуванчиков заменяли ложку меда.

В таборе Ула слыла дурочкой. Говорила мало и несвязно, не умела ни петь, ни гадать, ни хотя бы клянчить. Да и внешне отличалась от всех: волосы не черные, а рыжеватые, глаза узкие, неопределенного цвета. Но о ней всё равно заботились: кормили и одевали. Пытались наставлять, пока не поняли, что не в коня корм, и не выдали в четырнадцать лет замуж за пожилого чахоточного соплеменника. (Молодых и здоровых желающих не оказалось.) Муж почти не прикасался к ней, но кашлял каждую ночь так сипло и надрывно, что она не могла заснуть. В шестнадцать, ни разу не родив, Ула стала вдовой.

Единственное, что получалось у неё замечательно - танцевать. В любое время года и любое время суток, под какую угодно музыку или вовсе без неё. Невзрачная девочка с резкими чертами лица и непропорциональной фигурой в танце преображалась: словно жаркое сияние разливалось вокруг стремительного тела в вихрящихся одеждах. Лицо, глаза, руки становились почти совершенными. Танцами она зарабатывала: то была единственная польза, приносимая неумехой-дурочкой табору. Попутно спасалась ими: от холода и гула чужих городов,равнодушия спешащих мимо людей.

И этот город был таким же, что все предыдущие. Разве что слишком огромный. Мегаполис. Уле он казался мега-насекомым: многослойным пауком, бесстрастным и хищным. Даже под землю сумел проникнуть, прорыв сотни темных нор с перемычками мраморных дворцов-станций. В одном из переходов между станциями она и танцевала, залитая мертвенным искусственным светом.

Уле здесь не нравилось, хотя в зимнее время лучшего места не придумать. Мерзли босые ступни, несмотря на коврик, множество людей проходило мимо, что обижало, а если кто останавливался, становилось не по себе от липких взглядов. Впрочем, от обид и взглядов она сразу отгораживалась, двигаясь всё быстрее, пока хватало дыхания и сил или не садилась батарейка в стареньком магнитофоне.

В метро было холодно и бесприютно, но дома, в пятикомнатной квартире, снятой табором, ещё хуже. Здесь ни секунды не удавалось побыть наедине с собой: ругань мужчин, перепалки женщин и ор детей, грязные матрасы на полу вместо кроватей и рваные юбки вместо простыней, запахи пота, водки и вечно готовящейся еды…

Ула старалась проснуться первой, чтобы, прокравшись на кухню, посидеть в одиночестве и тишине хотя бы четверть часа, запивая спитым чаем черствую булку. Как только раздавался первый младенческий крик или похмельное мужское рычание, она выскальзывала за дверь, прихватив раздолбанный магнитофон, потертый коврик и термос с кипятком. И возвращаться старалась как можно позже, перед закрытием метро, даже если ноги не держали от усталости.

Тот день не предвещал ничего нового. Час пик струил пассажиров густым потоком. Ула остановилась, чтобы перевернуть кассету и заодно перевести дыхание. Оказывается, вокруг скопилось изрядное количество зрителей, тормозивших спешащую к выходу людскую массу. Жадные взоры мужчин остывали, в них проступало разочарование: как всегда, когда из Улы танцующей она становилась Улой статичной. Некрасивой, неказистой, нежеланной.

Всё как обычно. Нет, не всё! В круговой толпе Ула увидела своего человека. Он отличался от остальных, как родной дом отличается от череды съемных квартир. Это было сродни чуду. Ула никогда не загадывала встретить своего среди миллионов посторонних, не мечтала, не думала. И вот…

Свой человек смотрел на неё спокойно, с небольшим любопытством. На руке его висела красавица, почти совершенство: длинные ноги, гладкая кожа, модная стрижка. Ула знала, что именно её он называет своей.

- Ну, пойдем же, что ты завис?Знаешь ведь, что в метро меня тошнит…

Мужчина рассеянно кивнул спутнице, продолжая рассматривать маленькую цыганку. Потом подмигнул ей, достал из кармана крупную купюру и бросил в картонную коробку с мелочью. И они ушли.

А Ула осталась. Не зная, что ей делать и о чем думать,стояла соляным столбом. Люди обходили замершую бродяжку, обтекали, толкали. Она не замечала и даже не догадывалась отойти в угол или вжаться в стену. Оттаяв, собрала немудреные реквизиты и вышла: танцевать больше не могла. Как, впрочем, и возвращаться в свой табор.

Ула долго бродила по вечернему, а потом ночному городу. Пока не замерзла вконец. В каждом прохожем, в торговце в ларьке, в водителе проезжающего авто виделся он: тот, чьего лица даже не запомнила толком.

И в углу на тощем матрасе он был подле, и, заснув, она не рассталась с ним, но окунулась в его бытие: узнала имя, возраст, дом, где живет. Узнала, что женщина рядом вовсе не стерва, хоть и красивая: умна, иронична, и в метро ей и вправду плохо, и для него она больше, чем просто жена, но друг и мудрый советчик, крепкая опора и распахнутое окно в цветущий сад.

Ула слышала их разговор в прихожей просторной, обставленной со вкусом квартиры.

- Забавная та девчонка-танцовщица, правда, Ева? - Встав на колени, он помогалжене стянуть высокие сапоги на шпильках. -

Всё никак не могу из головы выкинуть.

- Да, необычная: когда танцевала, словно богиня с небес спустилась, а остановилась – цыпленок облезлый. – Ева вгляделась в глаза мужа и погрозила пальцем. – Что-то ты подозрительно долго о ней думаешь, Макс. Так понравилась?

- Она как будто вырвана из другого мира. Совсем другого, понимаешь? Потому и смотрится инородно, нелепо. Бедная девочка.

- Бедная? Милый, я знаю, ты с детства питаешь слабость ко всякого рода побитым жизнью существам, но, поверь мне, цыгане лживы, расчетливы и корыстны, и уж никак не бедные. Их женщины увешены золотом, как новогодняя ёлка мишурой.

- Ты не заметила, что она не такая, как все?

- С вами всё ясно, мистер добрая душа. Мне начать собирать вещи? Что-то, наверное, нужно оставить, чтобы ей было во что одеться?

Он привлек её к себе и зашептал в ухо:

- Да, пожалуй, пару платьев стоит оставить. И туфли тоже. Зато представь, как будут шокированы все наши, когда я стану её с ними знакомить!Тебе стоит дать отставку хотя бы затем, чтобы полюбоваться на их вытянутые физиономии.

Она фыркнула, и он засмеялся в ответ. Они хохотали в унисон, в обнимку, покачиваясь, словно расшалившиеся дети…

Ула никогда не просыпалась так тяжело. Её будила вся женская часть табора, начав с окриков и сдергивания одеяла и кончая шлепками по щекам. Она никак не могла разлепить веки, вырваться из дрёмы. Во сне Ула наполнялась им: его прошлым и настоящим, вещами, которые он трогал, видами, на которые смотрел, людьми, которые окружали.Ула упиралась изо всех сил, но всё-таки её подняли, влепили в воспитательных целях пару затрещин, напоили рыжей бурдой вместо чая и выставили на заработки.

Маленькая цыганка брела по чужому городу привычным маршрутом, понимая, что уже не сможет танцевать по-прежнему. То, что разливалось из средоточия её души, давая толчок каждой мышце, теперь свилось в тугой острый комок, и было неясно, что с этим делать и как. Ула знала: начни она сейчас танцевать, будет двигаться механической куклой. И она не стала спускаться в метро, но до ночи бродила по улицам.

Вернулась в обычное время, но без денег и магнитофона, который умудрилась забыть на лавочке. Назавтра ей вручили старый заштопанный бубен, но повторилась та же история: танцевать Ула упорно не хотела. Вздорную девчонку попробовали вразумить: пригрозили отхлестать ремнем по цыплячьим ляжкам, заморить голодом, выгнать к чертовой матери, если не одумается. Но ни страха, ни энтузиазма с её стороны не встретили. Мужчины собрались уже выполнить свои угрозы, но женщины, более милосердные, уговорили оставить дурную девку в покое. Пользы от неё теперь никакой, это так, но не выгонять же сирую и убогую: на улице совсем пропадет. Да и ест она мало, и места почти не занимает в своем углу.

Теперь ночами Уласнила его, а днем бродила по городу. Сперва в районе метро, где они встретились, затем всё шире и дальше, пытаясь интуитивно отыскать его двор и дом. Так закончилась зима. Табор зашевелился в предвкушении тепла, а значит, кочевья. Ула не разделяла общее возбуждение: знала, что не последует со всеми, привязанная накрепко к чужому городу.

Было множество луж и голого синего неба, как всегда в апреле, и старые кеды промокли насквозь, и нижний край юбки, сырой, тяжелый, холодил икры. Ула, исходив во всех направлениях центр, брела теперь по спальному району среди одинаковых домов – коробок из-под гигантской обуви. Она устала ходить, устала искать, в ней скопилось слишком много бесплотных снов и не хватало реальности.

Она присела на скамейку в одном из безликих дворов, обессилев. На соседней скамье пожилой мужчина в старомодной фетровой шляпе кормил голубей. Те совсем его не боялись, подлетали близко, садились на плечи,стучали клювами по ботинкам.

Уле стало любопытно, и она пересела поближе. Мужчина улыбнулся ей и покивал. Лицо славное, доброе. Сплошь седой,а глаза живые. «Сумасшедший, - подумалось ей. – У нормальных людей не бывает таких теплых глаз. Он точно не от этого мира».

Она смотрела на птиц, не замечая, что улыбается тоже. Голуби стали вспархивать и ей на плечи и стучать клювами в носки мокрых кед. Но угощать попрошаек было нечем. Поднявшись со скамьи и подмигнув, мужчина протянул ей оставшуюся половину булки.

Смутившаяся цыганочка буркнула что-то вроде «пасиб». Приподняв на прощанье шляпу (на макушке оказалась плешинка величиной с куриное яйцо), славный дяденька неторопливо побрел прочь.

Подмигнул! Совсем как он тогда, в подземке. Добрый знак, решила Ула. Она откусила большой кусок и принялась жевать, улыбаясь так широко, что выпадали крошки. Голуби, поняв, что им ничего больше не обломится, завозмущались, хлопая крыльями, но ей было всё равно: есть хотелось почти постоянно.

Покончив с булкой, Ула огляделась по сторонам и радостно вздрогнула: соседний двор со сломанными качелями показался знакомым. Где-то рядом, судя по снам, должен быть его дом: место, куда она так долго стремилась.

Нужный дом и подъезд нашлись на удивление быстро. Стоило миновать детскую площадку, и вот он: новенький, семиэтажный, приятно отличающийся от коробок сине-голубым узором вдоль фасада. Нет, спутать она не могла: сны не обманули!

Девушка замерла у подъезда. Первоначальный восторг схлынул, как пена под напором холодной воды. Вот, нашла. И что теперь? С чего она взяла, что он обрадуется при виде её и возьмет в дом грязную нищенку с улицы? Она не сможет стать его женщиной – у него уже есть такая, прекрасная и преданная. Не сможет стать другом – кто станет дружить с безграмотной косноязычной цыганкой? Он войдет в свой подъезд, прошагав мимо, не заметив её, а если и заметит, брезгливо поморщится. И оно убьет её насмерть, выражение на его лице…

Ула спряталась за углом, кусая пальцы, переваривая и ощупывая со всех сторон сознание собственной ненужности, невозможности стать для него хоть кем-то. Она ждала, не чувствуя, как идет время, и дождалась: он въехал во двор на новеньком опеле, распахнул дверцу красавице-жене, и, держась, как дети или новобрачные, за руки, они вошли в подъезд.

Когда-то давно, когда Ула была крохой, одна из женщин табора рассказала ей о Русалочке, отдавшей колдунье свой дивный голос за две ноги, чтобы быть рядом с любимым. Девушка взмолилась провидению о встрече с такой колдуньей. Красивого голоса у нее, правда, нет, как и других ценных качеств (танцы ведь не в счет?) Но она ничего не пожалела бы за возможность быть рядом с ним. Тело, душу, человеческую свою сущность отдала бы за право греться его теплом.

Говорят, тем, кто искренне зовет и просит, отвечают. Стучащему открывают. Ула не могла бы сказать, на кого походила колдунья и была ли она вообще. Быть может, сам апрельский вечер взял её за руку и подвел к двери. И он же (или она сама?) нажал на кнопку домофона. Услышав знакомый голос, Ула отчаянно забормотала что-то, преодолевая страх и косноязычие. Что-то такое, от чего он не мог не выйти, не спуститься к дверям.

- Кто это был? – Ева потянулась всем телом в кресле у монитора.

- Не знаю. Кошка…

- Кошка? – От удивления Ева выронила незажженную сигарету и обернулась.

- Ну, я вышел, а там груда тряпья, и на ней вот эта мяучит, - Максим растерянно показал жене маленькую трехцветную кошку, грязную и худую.

Кошка громко и мелодично замурлыкала, и Ева вздрогнула от неожиданности.

- То есть ты хочешь сказать, что кошка позвонила нам в квартиру, чтобы ты спустился за ней? Бред.

- Конечно, бред. Думаю, всё проще: её подкинули. Но почему-то я не мог её не взять. Не сердись!

- Не ты ли, когда я два месяца назад уговаривала взять щенка, ответил, что не готов нести ответственность за чью-то жизнь? А теперь, выходит, готов?

- Значит, готов. Не спрашивай, Ева, я и сам не знаю, отчего её взял. Нечто иррациональное.

– Помнится, твоим коньком всегда была чрезмерная рациональность.

– Ты права, но… Вы подружитесь, я уверен! Стоит её вымыть, и окажется пушистой и прехорошенькой.

- Ага, как же, - Ева, взяв у него кошку, рассмотрела со всех сторон пополнение их семейства. – Хоть бы котенка притащил, они все милые. А эта взрослая или, по крайней мере, подросток. Ладно, черт с тобой. Но только вкомнату я её пущу лишь отмытую с шампунем и избавленную от блох.

Макс просиял.

- Будет сделано! В лучшем виде!

Ева, не выпуская кошку из рук, со вздохом встала из кресла.

- Ладно уж, совершим это действо вместе. А то коготки у неё хоть крохотные, но острые. Не хочу видеть тебя пятнистым от зеленки.

- Что ты! Она нежна и послушна, как…

Кошка в предчувствии водных процедур подняла голову и тихонько зашипела.

- Как маленькая хищная стервочка, - со смехом закончила Ева.

«Ну и что, что зверь? – думала Ула. Чисто вымытая, просушенная пушистым полотенцем, уложенная на коврик у батареи. – Зато каждый день теперь буду греться его теплом. Проживу мало? Зато он наверняка меня переживет и не придется расставаться. Он будет любить меня, это главное. А может, уже полюбил. Хорошо, что получилась трехцветкой: считается, такие приносят удачу. Я сумею отогнать от него любые болезни и хандру. Зимой и осенью буду отдавать ему свои сны о лете и солнце, а он будет кормить меня молоком и самым вкусным кошачьим кормом».

Спал мужчина, обнимая во сне свою женщину. Спала женщина, зарывшись лицом в плечо мужчины. В их ногах, свернувшись меховым клубочком, спала кошка. В её сне, которым она щедро делилась со своим человеком, солнце царило над июльским полем, пахло цветочной пыльцой и медом, лимонного цвета бабочка садилась на руку, гудел шмель и так хотелось танцевать…

© Созонова Ника, 2016

<<<Другие произведения автора
 
 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2020 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru