Шувалов Сергей  Луна

Шувалов Сергей
Шувалов
Сергей

Ранняя осень. Чуть заметный утренний туман бурым полотном висел над мокрым асфальтом, а чуть выше свежие холодные ветра бродили высоко над городом.

В тот день, как обычно, я, Севрюгин и Дроздов (будущий математик) стояли у входа в школу. И я очень хорошо помню тот момент, когда тяжелая рука неожиданно легла мне на плечо. Обернувшись, я увидел девятиклассника Гудкова.

— Курить охота! — сказал он мне, подмигнув.

Севрюгин и Дроздов медленно потянулись в щель между дверью и косяком.

— Сто-оять! — протяжно и негромко произнес Гудков.

Лицо Дроздова неожиданно расплылось в улыбке.

— Здравствуйте, Маргарита Степановна! — громко поздоровался он с пожилой учительницей, неожиданно появившейся между нами.

— Что вы тут стоите, ребята? Заходите же: скоро уроки! — сказала она.

— Да, Маргарита Степанова, сейчас зайдем, — промолвил Гудков. — Мелюзга меня спросила, чем можно помочь старшим. Сейчас объясню, и мы все вместе зайдем в школу.

— Ну что ж… — И учительница внимательно посмотрела на известного всей школе хулигана и двоечника.

Севрюгин открыл было рот, чтобы сказать правду. Но в выпученных глазах Гудкова быстро прочитал, что ему за это будет, и решил промолчать.

За Маргаритой Степановной, скрипя, закрылась дверь. Тишину на крыльце, нарушил шорох кленового листа, который неспешно упал прямо перед Гудковым.

— Тьфу ты! Ненавижу! — сказал он, плюнул на лист и втер его ногой в асфальт.

Нам стало как-то не по себе.

— Что нужно? — спросил я, понимая, что лучше смирится.

— Идите бычки собирайте: хочу курить! — произнес Гудков недовольным голосом.

Дроздов честно признался:

— Я не умею. В смысле… не то что не умею — никогда не собирал.

— Сможешь! Научишься! — заверил Гудков и подкрепил свои слова подзатыльником. Дроздов потрогал распухающий на лбу след от натренированного пальца и ему ничего не оставалось, как согласиться:

— Ладно-ладно.

— То-то же. Мокрых бычков мне не надо! — предупредил Гудков. — Ищите!

— Пошли, ребята, — сказал я друзьям, обреченно вздохнув.

— Я не буду, не буду собирать! —заистерил Дроздов, когда мы повернули за угол школьного забора и направились в ближайший сквер. — Я в школу хочу, учиться!

— Ну ты еще заплачь! — предложил я.

Дроздов так и сделал.

— Нюня! Не ожидал от тебя! — произнес я, насупившись.

Пока мы с Дроздовым припирались, Севрюгин обошел сквер. Бычков не было.

«Скурил уже, гад!» — решил я про себя.

— Севрюгин, проверь у подъездов! А ты, Дроздов, посмотри там, у ларьков.

— Я — в школу! — упрямо сказал Дроздов и добавил по слогам: — Я-бы-чки-со-би-рать-не-бу-ду!

— Как пройдешь мимо Гудкова?

— Через буфет залезу.

— Не упади, математик! — пожелал я ему и пошел к машинам.

Через несколько минут Севрюгин радостно подбежал ко мне.

— Нашел! — Он держал на ладони достаточно длинный, кривой и чуть влажный окурок.

— Хорошо, положи вот тут.

Вскоре мы нашли еще одиннадцать окурков. Я бережно взял их в руки, и мы понесли свой улов Гудкову.

По дороге к школе нас нагнала опаздывающая на урок Смирнова.

— Что это у вас? — спросила она, поравнявшись со мной.

— Окурки.

— Вы что, дураки, что ли?

— Нет, Смирнова, это ты дура! — огрызнулся я автоматически. — Иди куда шла!

Гудков ждал нас за школьными воротами.

— Вот! — сказал я ему, протягивая тринадцать окурков.

Он взял бычки и уже было пропустил нас в школу, но, подумав, снова преградил путь:

— Что еще? — устало спросил Севрюгин.

— Где ваш третий?

— Ищет, наверное. Видно, много принесет. Жди его здесь, — ответил я.

— Хорошо, — отозвался довольный Гудков. — Идите, учитесь, — милостиво разрешил он.

«Дебил!» — подумал я, пройдя мимо него.

Опоздали мы несильно: Раиса Матвеевна еще отмечала отсутствующих.

После переклички Смирнова подняла руку и сказала:

— Раиса Матвеевна! Эти двое, — она показала на нашу с Севрюгиным парту, — только что бычки перед школой собирали.

По классу прокатились смешки.

— Объяснись, Парфенов.

В тишине стало слышно, как икает Сопрыкин.

— Территорию убирали! — ответил я коротко. — Мусора много, мы носили его в контейнеры. Смирнова просто заметила нас с бычками.

— Какие молодцы: напишу записку директору, пусть объявит вам благодарность на линейке.

Смирнова растеряно села на место. Я заметил, как нахмурился Сопрыкин.

— Тоже хочешь пособирать? — спросил я его угрожающим тоном.

Он развел руками, делая вид, что не понимает, о чем я.

— Дроздов тоже был с вами? — спросила тем временем Раиса Матвеевна.

— Да. Видимо, на его участке было особенно много мусора. Скоро будет.

— Хорошо, отметим и его. А ты, Катя, вместо того, чтобы жаловаться, помогла бы ребятам!

— Милости просим в наше общество бычкособирателей! Завтра тебе корочку выдадим. Взнос только не забудь заплатить. А вот если бы у тебя еще фамилия не Смирнова была, а Бычкова… — произнес я выразительно и достаточно громко, даже не стесняясь учительницу, — тогда и без взноса бы приняли.

Волна смеха некорректно наложилась на икоту Сопрыкина; вдобавок он громко чихнул, сметя со стола все вещи отличницы Лебедевой.

— Лебедева, прости! — сказал я пострадавшей через весь класс. — Ты никак не участвовала в этой истории, а досталось тебе!..

Мы встретили Дроздова после уроков, возвращаясь домой. Его белая осенняя куртка была испачкана в грязи, а один ботинок хлюпал, когда он наступал на ногу.

— Что с тобой? — спросил я его.

— Я попытался залезть через окно, но увидел Людмилу Ивановну, испугался и упал в лужу. Еще и куртку порвал… — угрюмо подытожил Дроздов.

— Держись, друг! — Я похлопал его по плечу. — Зато ты не собирал бычки!

Дроздов поднял глаза и улыбнулся:

— А что, много собрали?

— Да много, много! — отозвался я в задумчивости. — Дроздов, какой-то все-таки ты несуразный. Испугался, упал... Не обоссался от страха, когда училку увидел?

Севрюгин гыгыкнул.

— Да нет.

— Точно? Не проверять?!

— Да нет же!

— А вообще, Дроздов, все у тебя не как у людей. А сейчас ты похож на грязную сосиску или еще кое на что… Так и с математикой.

— А что с математикой? — напрягся Дроздов.

— Ведь твой любимый предмет, а что ж одни трояки?

— Не знаю… — засопел Дроздов.

— Да что ты, как комар пролетит, сразу плакать начинаешь, а? Нет, ты ответь мне, как это так: любимый предмет — и трояки? — продолжил я, не обращая внимания на его нюни.

— Слушай, хорош! — заступился за Дроздова Севрюгин.

— А ты чего лезешь?! — крикнул я.

Мы сцепились. Упали, крепко схватившись, начали мутузить друг друга.

— Ребята, не надо! Ребята! — визжал Дроздов.

Взобравшись на Севрюгина, я ударил что есть силы ему кулаком в нос. Он откинул голову: из носа потекла кровь.

— Ну все, хватит! — произнес он.

— Будешь еще меня упрекать? — спросил я, снова занеся кулак.

— Нет, нет! Не буду!.. — повторил он слабым голосом.

— Оставь его, пожалуйста. Что для тебя сделать, чтобы ты встал? — услышал я позади себя Дроздова.

— Если бы я курил, ты пошел бы для меня бычки собирать, никчемный человечишка!

— Так закури! — ответил Дроздов, опустив голову. — И пойду.

Я глубоко вздохнул, почувствовав прилив сил, и отпустил Севрюгина. Дроздов тем временем прибился к стеклу и металлу телефонной будки. Я нарочно пошел на него, пристально глядя в глаза. Дроздов беспомощно поднял руки.

На следующий день мы, как всегда, втроем пошли в школу.

— Чего молчим? — спросил я друзей.

А они — ни слова. Может быть, мне на зло. Я вполсилы поддал ногой портфель Севрюгина.

— Ты чего?! — испугался он.

А Дроздов промолчал, и я обратил на это внимание.

Через минуту Дроздов спросил:

— Да что с тобой опять?

Не обращая внимания на эту реплику, я обратился к Севрюгину:

— Севрюгин, ну-ка голову подними! — скомандовал я. — Чего такой натуженный? В школу же идем!

Он внезапно остановился, и, нагнувшись, поднял смятую, грязную бумажку.

— Три рубля! — констатировал Севрюгин.

— Ну-ка дай! — Я вырвав у него находку.

— Так я же нашел!

— Нашел ты, правильно. А взял я.

— Это несправедливо! — хрюкнул Севрюгин.

Я подумал.

— Согласен, несправедливо. А теперь идите в школу.

Отстав от ребят, я решил спрятать трешку. Мало ли что. Закопал в саду, за школой. Рядом наполовину присыпал землей бумажную салфетку, оставшуюся у меня в кармане от вчерашнего завтрака.

— Вот так. Хорошо, — решил я и огляделся, пытаясь на всякий случай запомнить место и по другим признакам.

Во время урока литературы пошел дождь. Да какой! Настоящий ливень! Школьный двор затопило в считаные минуты. В окно я увидел Михаила Потаповича, местного дворника. Осознавая свою беспомощность, он, как маленький мальчик, опускал свою метлу в грязный поток, несший опавшие листья, потом вытаскивал ее и опускал снова.

Громыхнуло. Казалось, школу затрясло.

Мария Ивановна продолжала вести урок:

— Кто-нибудь может вспомнить стихотворение, описывающее такую погоду.

Вострякова подняла руку.

— Кто бы сомневался, что она знает! — тихо сказал я Севрюгину.

— А кроме Машеньки? Парфенов, может быть, ты?

Я встал.

— Нет, не знаю. Я только одно стихотворение знаю.

Класс застыл в ожидании.

Мария Ивановна, посмотрев на ребят, потом на меня, сказала:

— Читай, Парфенов.

— Предупредить можно?

— Предупреждай.

— Это мне папа рассказал. Но в школу его можете не вызывать: все равно не придет.

Мария Ивановна глубокого вздохнула.

— Да не волнуйтесь вы так, Марь Иванна, это по Пушкину.

— Читай же!

Я начал:

Свет мой, зеркальце, скажи

Да всю правду доложи,

Я ль на свете всех глупее,

Бесполезней и вреднее?

Молвит зеркальце в ответ:

— Дурачок ты, спору нет,

Но живет на белом свете…

Здесь таких, как ты, две трети.

Класс зарыдал от смеха.

— Самокритично… — подала голос Мария Ивановна. — Тройку тебе поставим. Один балл как раз за самокритику.

Севрюгин похлопал меня по плечу:

— Ну ты даешь! Вот это круто!

— Да я сам от себя не ожидал. Расслабленный я сегодня какой-то.

Смирнова оглянулась, и мы встретились с ней взглядами.

— Ну чего зыришь, дура? — сказал я громко, насколько это было возможно.

Наградив меня ехидным взглядом, она отвернулась.

«Добрая она, Мария Ивановна», — подумал я, забирая дневник со стола учителя.

На улице тем временем дробило водой все вокруг.

«Трешник!.. — осенило меня. — Его же смыло!»

Одернув Севрюгина, я шепнул:

— Надо было разделить трешник на троих, по-честному.

Он засиял:

— Я знал, что ты хороший! Знал, что ты мой друг. Спасибо тебе! Значит, мне рубль?

— Да, тебе и Дроздову. Но вот только теперь их найти надо, рубли эти… — И я поведал ему о своих опасениях.

— Ну что же, найдем после школы, что еще остается?

Унылые Дроздов и Севрюгин ходили после уроков по пришкольному саду. Земля здесь чмокала, не желая так просто расставаться с чистенькой школьной обувью.

— У меня уже ноги промокли… — пожаловался Севрюгин. — Зачем же ты его тут закопал?

Я окинул взглядом область поисков, и у меня закололо в груди оттого, что я понял: трешник мы не найдем никогда.

— Вот она! — вдруг радостно закричал Севрюгин, показывая пальцем на торчащий из земли уголок купюры.

Размокшая трешка была похожа на грязный лоскут.

— Я поглажу ее! — сказал Дроздов.

— Точно? — спросил я грозно, а про себя подумал: «Нет, этот не соврет».

Возвращаясь домой, я думал, только о счастливой находке — больше ни о чем, все перебирал в уме, что куплю на этот заветный рубль…

Как только вошел, сразу увидел маму; на фоне окна темнела ее фигура. Я понял, что она опять смотрит на небо. Беловато-желтые, холодные облака быстро исчезали за ближайшими высотками.

— Ты что грязный такой? — удивилась мама, заметив меня.

— Осень, — ответил я коротко.

— Порошка нет… — сказала она грустно. — Мылом если только. Гречку будешь?

— А котлет не осталось?

— Ты с утра все съел.

— Мам, а ты чего так рано с работы?

— Отпустили нас… — Она отвела глаза в сторону.

— А зарплату?

— Не дали, опять обещают только.

— Мам, может, другую работу?

Кончики губ ее опустились, она закрыла глаза и заплакала.

— Не умею я больше ничего… Кто же знал, что все так сложится?..

— Мама, да что ты? Научишься! Разве это беда? И я скоро вырасту!

Она обняла меня, крепко прижав к себе, и почти перестала плакать. Так мы с ней и остались, она сидела и смотрела в окно на бледные облака, и слабый сквозняк высушивал ее слезы; я стоял рядом и тоже смотрел вдаль.

— Котлету хочется… — произнес я тихо.

Мама улыбнулась.

— Пойду к соседке, попрошу в долг немного фарша.

Вечером я опять подошел к окну и посмотрел на небо. Луна, близкая, непривычно большая, с темнеющими кратерами, висела над миром. Туда бы мне и маме… Она такая огромная!.. И наверняка нет там Гудкова и этой надоедливой гречки и, наверное, там не нужны деньги, которых у нас нет. Она так близко…

Утром Гудков опять отнял пятнадцать копеек. Не было сил сопротивляться — отдал, и все.

Первым был урок физкультуры. Я присел на скамеечку возле зала и даже не стал переодеваться.

— Ты что сидишь, Парфенов? Иди в раздевалку!

— Да не пойду я, Владислав Николаевич.

— В смысле — не пойдешь?

— Ну а зачем? Зачем мне эта физкультура? Не люблю я ее и не буду никогда ей заниматься.

Владислав Николаевич удивленно посмотрел на меня:

— Ну-ка марш переодеваться! — повторил он угрожающе.

— Не хочу… Не нужно мне это. И в жизни тоже. Улечу я скоро отсюда, а там тем более физкультура не нужна. Вы вот, Владислав Николаевич, в длину с разбега на сколько прыгнуть можете? Ну, метров на шесть, да? А там я буду на шестьдесят прыгать безо всяких ваших упражнений.

— Ты, Парфенов, часом не болен?

— Да не болен я, не болен. Вы вот живете в своей маленькой кирпичной коробке и делаете изо дня в день одно и то же. Подтянись — присядь — на канат залезь. Вот Козлов, например, никогда ведь на канат не залезет: толстый больно. Ну что он, виноват разве, что толстый? И вы ему пять никогда не поставите. А он же идеалист, круглый отличник. Ему больно, обидно… Эх вы, ничего вокруг себя не замечаете!

— Все, хватит, Парфенов! Пошли к директору.

Пришли. Сидит директор. Насупленный, толстый; очки закрывают верхнюю часть лица, а усы — нижнюю.

— Вот, Сергей Валентинович, срывает мне урок! — Физрук поставил меня перед директорским столом.

— Что наделал? — спросил директор, отвлекшись от бумаг.

— Не хочу на физкультуру, — сказал я коротко. — Не нужна она мне.

— Что еще тебе не нужно? Биология? Математика? — уточнил он.

— Все нужно, а физкультура нет.

— Почему?

— Мы с мамой скоро улетаем, — ответил я.

Директор поправил очки, посмотрев на меня более внимательно.

— Куда?

— Думаю, что на Луну.

— Ты это серьезно?

— Да, серьезнее не бывает. К черту эту планету, этот спортивный зал.

— Еще что? — спросил директор.

— Не знаю… — ответил я.

— Выговор, родителей школу! — равнодушно произнес он, снова окунаясь в бумаги.

— Пойдем! — Физрук похлопал меня по плечу. — Мама пусть завтра придет.

Шли по длинным школьным коридорам. Физрук долго не решался нарушить молчание:

— Да что с тобой случилось?

— Ничего.

— Может, это твой внутренний протест?

Я промолчал. Но, конечно, это был никакой не внутренний протест.

После физкультуры пришел Севрюгин.

— Ты где был?

— Гладил. Вчера родители дома были, не мог.

— Удачно?

— Еще как! — улыбнулся Севрюгин. — И разменять успел!

— Молодец!

— Вот твой рубль. — Он протянул мне новенькую бумажку.

— Оставь себе. Тебе пятьдесят копеек и Дроздову столько же.

— Да ну ты что?! Вот, возьми же! — возмутился Севрюгин, засовывая мне бумажку в карман пиджака.

— Нет, говорю! Слышал? Не надо!

— Почему?

— Не знаю… Не могу сказать… Глупость эти бумажки. Да почти всё глупость.

— Что? Не понимаю…

— Давай после уроков.

Я вышел на улицу. Неоттаявшие ветки яблонь покачивались на ветру, звеня набухшими ледяными каплями. Дождь вперемежку со снегом косо поливал темные деревья, постепенно погружая не остывшую от осеннего солнца землю в долгую и холодную зимнюю спячку.

«Как все необычно и одновременно обычно», — подумал я.

Там, между яблонями, стоял Гудков, огорашивая четвертый класс.

— Вот мерзавец! В любую погоду работает.

Я направился к другим воротам. Там меня ждали Севрюгин и Дроздов.

— Слушай, мы хотим тебе вот что сказать… — начал Дроздов.

— Вы уверены, что нас сейчас Гудков не заметит?

— Да.

— Ты деньги возьми, — продолжил Дроздов. — По-честному — на троих.

— Слушай, Дроздов, что ты сделаешь с этим рублем?

— Жвачку куплю, мороженое…

— А ты, Севрюгин?

— Я марки хотел купить. А на остаток — солдатиков у Степанова.

— Понятно. Ну вот что: ты себе купи жвачки побольше, а ты — солдатиков, хорошо? Не надо мне ничего, — сказал я и пошел домой.

Проходя через свой двор, я остановился среди высоких тополей.  Стволы их, уставшие от городской грязи и копоти, прочно сидели в земле.

«Если сделать запуск вот тут, скажем, или тут?.. Луна проходит вот здесь, нужно будет немного изменить угол старта», — подумал я про себя.

Дома я сверху оценил намеченную площадку.

— Да, годится! — решил я для себя.

Скоро раздался звонок. На пороге стояла мама с двумя огромными пакетами, набитыми продуктами. Она улыбнулась и протянула их мне.

— Вот теперь мы с тобой устроим пир горой! — воодушевленно сказала она.

— Заплатили?

— Заплатили, да. — Она сделала паузу. Лицо ее внезапно побледнело. — Уволили и заплатили. — И опустилась на стул.

Я увидел ее взгляд — обреченный и потускневший.

— Да что ты, мама! Ерунда! Сейчас это даже хорошо, что так. Мы уезжаем отсюда. Улетаем, то есть.

— Куда же?

— А вон туда! — Я показал на огромный, чуть продолговатый, изжелта-белый шар, висящий за окном.

— И как же мы там будем жить? Там же нет кислорода, ты знаешь? Хотя… тут его тоже нет... — Ну что же, полетели. Ты вещи собрал?

— Самое необходимое. Перегружать корабль нельзя. И ты собери.

— А где же корабль?

— Вот он, — сказал я, подведя маму ближе к окну и показав на небольшой свободный от деревьев пятачок в нашем дворе.

— Где же?

— Ты не видишь?

— Нет…

— Я тоже его раньше не видел. Присмотрись, вот же он! — сказал я, стараясь пронзить взглядом привычный пейзаж.

Мама посмотрела туда еще раз и ответила, погладив меня по голове:

— Вижу. Хорошо, полетели. Сколько времени на сборы?

— Должны улететь сегодня.

Через час мы с мамой вышли из подъезда. Промозглый осенний ветер, казалось, старался остановить нас. Перчатка выпала из маминых рук. Она хотела поднять ее, но я остановил:

— Не надо. Она уже не понадобится: нам бы дойти до корабля.

Бездушные огоньки в квартирах окружающих домов мерцали, проходя через сетку ветвей.

— Долго еще идти? — спрашивает мама. — Я устала...

— Скоро, скоро! — отвечаю я. — Уже вижу корабль. Осталось чуть-чуть.

Вот так мы и идем навстречу кораблю. Прошло уже много лет, но путь не становится короче.

А как же жить, если не продолжать идти?..

© Шувалов Сергей, 2016

<<<Другие произведения автора
 
 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2020 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru