Гилярова Наталия  Перепись, рассказ буки

Гилярова Наталия
Гилярова
Наталия

Под знаком Чехова

Актёр погорелого театра стал поэтом. С тех пор, как театр сгорел, он дневал и ночевал, где придётся. Писал статьи для глян-цевых журналов и высокопарные стихи для души. Писал огрызком карандаша на клочках бумаги — в подворотнях на коленке, на во-кзалах, в чужих домах на краешках столов… Его одежда издавала запах затхлости. Человеческая вонь почему-то не похожа на запахи других животных. В зоопарке можно наткнуться на всякие обоня-тельные ощущения, но зато отдышаться от чудовищного запаха ди-кого человека.

Однажды поздно вечером актёр позвонил в одну дверь…

Открывать поковыляла хромая хозяйка. Молодая женщина, робкая и некрасивая. Она открыла дверь поэту и сразу почувствовала обречённость. Её дом — бедный, но всё же держащийся на неких приблизительных сваях — стал беззвучно рушиться, открытый стихии улицы, её запаху и промозглости. У хозяйки была сломана и до травмы неуверенная и некрасивая нога. Гипс уже сняли, прошло время, но хромота оставалась, а врачей не было. Не было врачей на свете! Были только бездомные поэты. Хозяйка встала перед актёром изваянием и глядела с немым укором. Надеялась, он сжалится и уйдёт. Но он никогда не жалел тех, чьи адреса случайно узнавал. Тех, кто не смел прогнать его. Пусть выполняют свой человеческий долг ответственности за бездомных.

— Вы приютите меня сегодня? Мне совсем некуда идти, и придётся ночевать в подъезде... — попросился поэт кротко. Как всегда невинно глядя блестящими стёклышками очков.

Он уселся на кухне, поел и выпил, покурил, отряхнулся, при-ободрился. Вернулся хозяин, застенчивый сутулый юноша, похожий на неуверенного подростка. Актёр воодушевился и принялся раз-глагольствовать про "говно". Этим словом он обозначал буквально всё на свете. Заодно предложил юноше получить несколько грандов и пригласил в Дом творчества на юге Франции.
После ужина хозяева постелили гостю диван в кухне, а сами забились в комнату и плотно закрыли двери. Они жадно ловили ос-татки своего уюта. Жизнь в доме замерла.

Откуда я всё это знаю, да еще в мельчайших подробностях? Так я же бука, я был там! Я теперь веду перепись населения.

Переписчик я по призванию. Усерднейший переписчик. Свою жизнь я посвящаю этому важнейшему, говорят, даже государствен-ному делу… Все люди для меня — только персонажи Переписи, моего монументального труда. Если они не собратья, такие же пе-реписчики, как я. То есть мои соавторы. Но слишком редко попа-даются переписчики. Зато персонажей — тьма тьмущая. О них ни в сказке сказать, ни пером описать. Но всё их разнообразие, абсурд-ность, комичность не искупают пустоты, сосущего душу вакуума, производимого ими на свете. Они же — ненастоящие, бумажные существа, эти персонажи Переписи!

А вот если бы все люди годились в переписчики, не понадо-билось бы никакой Переписи вовсе. За неимением персонажей, а ещё потому, что хорошо сделалось бы на белом свете. Ну да ладно, обо мне достаточно, вернёмся к моим персонажам.

Наутро актёр протрезвел, стал тих, про излюбленное вещество не говорил, сделал несколько звонков и сказал, светло и криво улыбаясь:

— Вы приютите меня ещё на одну ночь? Мне совсем некуда идти и придётся ночевать в подъезде...

Юноша хотел было возразить. А хозяйка пробормотала:

— Ладно…

Она сама, своим словом, перечеркнула ещё один день жизни! На улице можно повстречать всяких персонажей. Они грубят, об-крадывают, избивают, насилуют, но они не приходят к тебе домой. Если они придут домой, дома не станет. Вот так и не стало её дома. Но это пока — гость, может быть, уйдёт хотя бы завтра, и всё ещё можно будет поправить… Если сжалится… Только перетерпеть до завтра…

Застенчивый юноша улыбнулся. Вот и иллюстрация к песне. "А женское сердце нежнее мужского…". Ещё он подумал: как уди-вительно, что у актёра нет ни одного друга. Иначе он не бродил бы, как вирус между едва знакомыми людьми. Его бы где-то ждали. Но ему не рады нигде. Надо, должно быть, особенно постараться, чтобы за сорока четырёхлетнюю жизнь не приобрести ни одного друга. Ни одной ждущей женщины в городе, где тоскует в одиночестве тьма женщин.

Поэт пьёт, врёт, не выполняет обещаний, не отдаёт занятых денег. Ясно, что он никогда и никому не сделал добра. Несчастный человек, недоразумение… Но, может быть, и в самом деле у него зацепки насчёт грандов? Пусть себе ночует, там поглядим…

Следующий день был удивительным. Оказалось, на свете есть один врач! И живёт он в том же подъезде. Настоящий врач. Процветающий. Он ездит на серебристом автомобиле, носит седые кудри и плащ. Он хочет подружиться с соседями и зайдёт посмотреть хромую ногу хозяйки.

Актёр собирался тихо прозябать на чужом диване, а попал на пир! Потому что процветающий доктор принёс шампанское и водку, колбасу и помидоры, огурцы и маслины… Он принёс всё, что было в магазине. Магазин, должно быть, теперь пуст. Всё — здесь, на столе. Всё, чего застенчивый юноша и хромая женщина, равно как и их беспощадный постоялец, не пробовали очень давно. Удивительный сосед, чудесный доктор! И все эти невиданные яства были расстав-лены вблизи дивана, где вторые сутки обитал актёр погорелого те-атра.

Хозяева и гости усаживаются за стол. Я сижу в сторонке, вни-мательно наблюдаю. Есть не могут от волнения. Разве что маслины мусолят, косточки аккуратно выкладывают на тарелки. Присматри-ваются друг к другу. Тосты поднимают часто, особенно нежно, веж-ливо соприкасая бока бокалов. Хозяйка угождает чудесному доктору, задаёт ему приятные вопросы, потому что седовласый гость очень стесняется. Но шампанское пробирает…

Доктор рассказывает историю из своей жизни. Давно-давно, будучи молодым травматологом, он жил далеко, в коммунальной комнате. И была там соседка, которая вечно норовила просочиться в дверь поговорить за жизнь и заодно подклеиться к молодому соседу. Долго будущий доктор страдал от соседкиной несдержанности. А потом умные люди научили, как избавиться от вертихвостки. Нужно незаметно воткнуть маленькую иголочку в обивку двери, всего одну иголочку! Он воткнул. Соседка не смогла преодолеть невидимую преграду, и больше его не донимала…

Застенчивый юноша улыбается. Вот как, оказывается, начинал процветающий иглотерапевт — с одной-единственной пробной иголочки! Хозяйке приятно, что доктор уже не так стесняется. И, возможно, скоро вспомнит о её хромой ноге. Нога, конечно, не такая, как у Джулии Робертс, отёкшая, фиолетовая, и не очень весело её показывать, но он же врач... Актёр тоже воодушевился шампанским и читает стихотворение Франсуа Вийона в собственном переводе. Вийон уже стар, а счастья нет... Хозяйка переживает, что доктору скучно слушать, и ёрзает, вертится все строфы напропалую. Но чудесный доктор восхищен!

— Это то, что я чувствую! Я чувствую так же!

Поэт расцвёл. Он признался, что является лучшим переводчи-ком на свете. Доктор поверил и стал слушать актёра восхищённо, ласково. Пьют уже водку. Перед доктором сидит лучший в мире Вийон. Перед Вийоном — преданный слушатель. Вийон рассказы-вает, как он актёрствовал — пока театр не сгорел. Он играл него-дяев. Особенно нравилось ему играть Яго. А дядю Ваню играть со-всем не нравилось. Дядя Ваня — ну чего в нём интересного, в са-мом деле? А Антон Павлович Чехов...

— Дурак! — кричит Яго.

— Почему? — удивляется хозяйка.

— Он писал о неудачниках!

Юноша улыбается. Наверное, бездомный поэт вовсе не чувст-вует себя неудачником, а чувствует настоящим Франсуа Вийоном. По крайней мере, сейчас, сидя в крепости из пустой пивной посуды с распушенным хвостом перед послушно внимающим доктором.

— У Чехова была шизофрения, — подтверждает доктор, — из-за него мне порой хочется намылить верёвку.

— Чахотка... — уточняет хозяйка.

— Зачем же верёвку... — волнуется застенчивый юноша.

Но его никто не слышит.

— Он писал о неудачниках, — возмущаются доктор и актёр, — шизофрения! Ничтожество!

На обломках двадцатого века, когда последние ветераны Ми-ровой покорно умирают в очередях в районных поликлиниках, а тем временем в подмосковных лесах мощные человеческие автоматы причащаются сырым мясом, поэт и доктор презирают несчастных и возводят культ силы? Странные гости… — недоумевает хозяйка. Да и я задумался. Я знаком с литературой, я в некотором смысле — книжный червь. Потому что большую часть моей многотысячелетней жизни прячусь между строк, и даже в зазорах между буквами и бумагой. Насколько я успел понять, литература — не вотчина богатства и успеха. Благополучие — не самая важная для неё тема. Пособия по достижению целей, брошюры на лотках — это другое. Даже в моей Переписи каждому человеку — будь то владыка мира или стрелочник, достается одинаковое число строк. А литература, насколько я понимаю, и вовсе необычная область, где Акакий Акакиевич Башмачкин становится важней и интересней Наполеона Бонапарта. Исключение — только серия ЖЗЛ. Но это — особая серия. Чехов не писал для серии ЖЗЛ. Я теряюсь в догадках. Быть может, доктор и поэт учились в такой специальной школе, где по литературе проходили только гимны и оды? Любопытно, но моих персонажей не спросишь — они не могут ответить — не умеют разговаривать. Говорить — да, а разговаривать — нет. На то они и персонажи…

Вылупив очки от ужаса, актёр кричит:

— Чехов пытался любить людей, но не смог!

И ему вторит доктор.

— Он не любил людей! Людей! Людей не любил! Не любил! Мне хочется намылить верёвку!

И эти слова для меня — сплошное недоумение. Трескучий штамп неизвестного производства. Громкий и пустой, как все штампы. Все штампы шумят, как формочки для выпечки из фольги. Ведь, кажется, ясно, что людей любит филантроп, а писатель — знает. И по долгу своей писательской службы должен знанием де-литься.

Чехова интересовали именно люди. Не животный мир и за-гадки природы, не история и судьбы цивилизаций, только люди были предметом его исследования. Какая ещё любовь нужна актёру и доктору? Им понравились бы рассказы: "Миленькая Анечка на шее лапочки-мужа"? Или "Хороший человек в отличном футляре"?

Так же, как обычная человеческая любовь измеряется отно-шением к несчастным, любовь писательская заключается в выборе персонажей. Чем жалостливее писатель, тем несчастней его герои, тем они мельче.

Я заметил, что и юноша улыбается, слушая разглагольствова-ния Яго о любви к людям.

А хозяйка растерянна. Она же читала воспоминания совре-менников о Чехове. Она помнит, что он был опорой для окружаю-щих. Сильным, надёжным и лучезарным человеком. А умирая, он попросил шампанского. Пошутил. А эти люди раздавили уже два пузыря шампанского, и сидят злые! Что им литература? Вовсе не о ней они пекутся. Доктор и актёр жалобно, неуклюже, требуют любви к себе, — догадывается хромая.

— А всё-таки жаль, что я не читал Чехова, — вздыхает юноша, — даже любопытно стало.

— Жопа в алмазах! — орёт пьяный актёр.

Ему обидно. Он не понимает, что такое "небо в алмазах", ни-когда не видел, никогда не увидит. А некоторые из персонажей Чехова способны мечтать. Некоторые — наивны, добры и безза-щитны. В том числе и перед прагматичными читателями. Например, дядя Ваня…

Хромая ощутила, насколько воздух терпелив и беспристрастен. Воздух несёт звуки, преломляет цвета, транспортирует запахи. Любые. Аромат сирени или чириканье зябликов, равно как запахи и тирады Яго. Его слова — не воробьи (вылетел — не поймаешь). Его слова — и не жабы (выпрыгивавшие изо рта сказочной злыдни). Кажется, его слова — чудовища пострашнее. Равнодушие воздуха под стать долготерпению бумаги.

Актёр и доктор заблагодушествовали! Вспомнили Остапа Бендера и растрогались. Вот это — да! — сказали они. Вот это герой! Вот кто нам нравится!

Юноша опять улыбается. Он знает, как доктор умеет объяснить своим пациентам, что его иголочки необходимы. Он, например, произносит тихо и равнодушно:

— Вы будете жить, может быть, ещё лет двадцать, но очень плохо…

— Возможно ли что-нибудь сделать? — пугается пациент.

— Ну, можете походить ко мне… — нехотя уступает доктор.

Актёр тоже по-всякому изощряется, чтобы выжить. Он прези-рает беззащитных перед ним людей, на чьих диванах прозябает. Циники узнали друг друга, и курят фимиам кумиру — Остапу Бендеру. Упоённые, опьянённые, восторженные.

— А Чехов — говно! — торжествующе орёт поэт.

— Вы сами — говно, — робкая хозяйка кидает свой бокал об пол.

Бокал — вдребезги. Осколки — фонтаном. Да это не бокал разбился, это разорвалась бомба! Я даже утратил на миг невозму-тимость, присущую переписчику. Но — смотрю, что будет дальше. Все молчат. Хозяйка ковыляет вон из комнаты. Яго скромно улыбается, поблёскивая стёклышками очков. Доктору досадно — испортили такую обедню! Юноша идёт за веником.

— Надо бы уйти, – вздыхает актёр. — Но мне совсем некуда идти! Придётся ночевать в подъезде… – обращается невинно оби-женный Яго к доктору.

А доктор и сам хотел предложить:

— Идём ко мне!

— Может быть, заберёте продукты? — Юноша выбегает про-водить гостей на лестницу, неся большую миску салата. — Нам всё это не съесть.

Но друзья не хотят салата. Они будут читать стихи до утра...

На следующий день доктор спохватился, и выпроводил актёра, недоумевая, сколько глупостей спьяну наделал... Дал ему откупных. Уходя, поэт чуть не угодил в миску с салатом. Это глубокой ночью притащила под дверь хромая.

Актёр и доктор не любили Чехова, презирали его несчастных персонажей. Но жили по Чехову, как по нотам. Персонажи ещё не были зачаты, и даже их родители не были зачаты, а Чехов уже всё знал про них. Про актёра и доктора, а так же про застенчивого юношу и хромую женщину.

Не страшно, что юноша не читал Чехова. Страшно, что актёр и доктор читали, а прочесть не смогли. Оказывается, надо уметь чи-тать. Вот, раскрыта книга. Казалось бы, всё изложено так ясно, так прозрачно, что исключается двойное толкование. А доктору и актёру прочесть невозможно. Под уравнением, в уголке, решение. А ученик смотрит — и не видит. Доктор и актёр до конца дней своих не разберут эти буквы. А там — про них.

Я всегда слышал, что есть актёры, которые неспособны играть отрицательные роли в силу недостатка характерности и темпера-мента. Но только теперь догадался, что есть и неспособные сыграть роли положительные. Потому что надо знать, что играешь — про-думать, прочувствовать. А они не знают, как это бывает, им можно доверить только роль Яго… Бедные театральные режиссёры!

Вместе с актёром у доктора из дому исчез мобильник. Хромая не нашла серебряных безделушек. У застенчивого юноши пропало всё белье из шкафа. Впрочем, одну пару носков проходимец оставил. Причём оставил поновее, а взял поплоше. Может быть, даже из соображений справедливости.

Откупные доктора оказались щедрыми. Поэт оплатил содер-жание своего кота на полгода вперёд. Кот жил в чужих людях. Не мыкаться же животному по подворотням. Кота, в отличие от хозяина, приняли на пансион.

Кстати, вам тоже, может быть, представится случай познако-миться с доктором, или с актёром. И даже скоро… Например, актёр позвонит в вашу дверь… Ему не нужно приглашение. Ему достаточно знать адрес человека со слабиной. Или, может случиться, вам порекомендуют прекрасного иглотерапевта — почему бы и нет…

Хромой на днях порекомендовали гомеопата. Гомеопат путе-шествовал в Святую Землю. Засунул бороду в пламя свечи. И борода не загорелась. Кто-нибудь решится лечиться у этого персонажа?

© Гилярова Наталия, 2016

<<<Другие произведения автора
 
 

 
 
Летом диван был липкий, зимой холодный, но кто такие мелочи замечал. Гуманитарная дама читала "Новый мир" над собственноручно вышитыми платочками.
 
   
По алфавиту  
По странам 
По городам 
Галерея 
Победители 
   
Произведения 
Избранное 
Литературное наследие 
Книжный киоск 
Блиц-интервью 
Лента комментариев 
   
Теория литературы  
Американская новелла  
Английская новелла  
Французская новелла  
Русская новелла  
   
Коллегия судей 
Завершенные конкурсы 
Чёрный список 
   
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2019 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru