Сафонова-Пирус Галина  За Бланкой - в клетку

Сафонова-Пирус Галина
Сафонова-Пирус
Галина

Сейчас она войдёт и скажет: «Можно к тебе на минуточку?» Потом пройдёт в зал, сядет со своим вязаньем или папками, полными рисунков в кресло и… А, впрочем, что это я? Ведь с папками уже не приходит, а тогда надо вот так…

Когда открывала ей дверь, всегда слышала: «Можно к тебе на минуточку?» И этот её вопрос был приветствием на её лад, потом она проходила в зал, садилась в любимое моё… и её кресло, раскрывала одну из папок и… Да нет, «долгие беседы» у нас не начинались, — если мне было некогда, то она и час, и два могла просидеть в зале одна, перебирая наброски, сделанные её мужем, и я знала, что не нужна ей вовсе, что просто захотелось ей сейчас «выпорхнуть из своей клетки», — её слова, — чтобы немного оттаять от…

А оттаивать «от» начала после того, как её муж…

Нет, вначале — о Бланке.

Знаю её лет… Ну да, лет пять, наверное, и даже помню, как познакомились на собрании жильцов моего дома, — возвращалась с работы, а они во дворе галдели, ну и подошла к галдящим, а она возле стояла… еще и подумалось: что-то не припомню такую в нашем кооперативном дружном коллективе. А было в её славянском лице нечто нерусское, прелестно-ускользающее и это нечто вспыхнуло еще ярче, когда на мой вопрос, — и о чём, мол, волнуется «народная стихия»? — она сразу подхватила интонацию и ответила:

— Да так… Думаю, стихия просто сошлась поболтать, — и улыбнулась светло и призывно.

Потом — слово-за-слово… потом отошли в сторонку, разговорились, и оказалось: зовут её Бланкой… а потому Бланкой, что уже давным-давно её предки-поляки обрусели, оставив ей внешность и имя прабабки, что недавно купил муж Костенька, — по-другому потом его и не называла, — в нашем доме квартиру, и что он «очень, очень талантливый художник!», да и она художник, только оформитель.

Ну, а теперь, после контурного наброска портрета моей героини, — ну как же рассказывать о художнице и не прибегнуть к терминам её профессии? — постараюсь прорисовать и полутона портрета, а помогут в этом наши тихие беседы и брошенные ею фразы вроде «выпорхнуть из своей клетки», за которыми я снова и снова тащилась за нею со своими думками, перебирая, перетирая, переосмысливая… «пере» и «пере» их по-своему.

Ну да, муж её был талантливым художником-пейзажистом, иначе Бланка за него и не вышла бы.

И не только пейзажистом, были у него и наброски натюрмортов, жанровых сценок, портретов…

Да нет, не гениальных, конечно, как у Пикассо, исполненных одной непрерывающейся линией, но глядя на Костины, сразу верилось: рисовальщиком был отличным.

Почему был?.. А потому, что вскоре всё чаще стала слышать от моей подруги:

— Опять Костенька хандрит, не пишет… — и спицы или листки в её руках начинали слегка дрожать.

О, видела и я подобную хандру! Видела не раз и поэтому сразу представляла себе Костеньку, лежащим на диване и тупо смотрящим на пляшущие разноцветные картинки телевизора. Потом он встанет, — видела, видела и это! — бесцельно пройдет на кухню, постоит у плиты, может быть, заварит чай и, не допив его, снова ляжет, бессмысленно уставившись на экран. Тоскливая картина… Но что было посоветовать Бланке? Нет, не знала… И всё же, надо было — хоть что-то! Вот и пробурчала как-то, кивнув на папки:

— Может, тебе не надо давать ему советы, что и как писать?

— Как это?.. — захлопнула одну из них.

Что за папки?.. Ну как же, всякий раз, когда приходила, то обязательно — с этими двумя коричневыми папками, на которых были наклеены белые квадратики с буквами «G» и «B»… еще помню, спросила её, когда увидела их: и что, мол, кроется под этими таинственными вензедями, а она рассмеялась:

— Да буквы эти означают «хорошо» и «плохо»… по-английски, а копаюсь в набросках Костеньки, чтобы потом придраться к нему.

— Господи, зачем?

— Ну, как же, хочу, чтобы всё лучше и лучше писал свои пейзажи, а он…

— А он? — уставилась на неё, почти не скрывая не столько непонимания, сколько осуждения.

Но она не поняла моей интонации, и начала взахлёб разносить портретные наброски Костеньки, засыпая меня терминами и пытаясь заразить своим неприятием творческих поисков мужа-пейзажиста.

— Бланка… — попыталась остановить, — но ведь художник должен только сам… иначе…

— Нет, нет и нет! — отрезала финал моих соображений, — портреты писать ему не надо и творить только пейзажи, он — пейзажист, и только пейзажист!

Ну и ну…

С тех пор и перестала ей советовать, — дело семейное, ну как можно?.. — а то еще нечаянно рассорю «творческий союз».

Ну, а потом Костенька совсем перестал «творить» пейзажи и даже стал попивать, а она — ощущать себя, загнанной в клетку. Ведь вышла-то за него, почти на пятнадцать лет старшего, только потому, что увидела в нём «настоящего творца, — опять же, её фраза, — которому можно было служить, которому можно было что-то советовать или хотя бы просто говорить о моей любимой живописи, а он...» А он теперь забросил своё увлечение и оставил её ни с чем!

Да нет, не говорила она этого, но я же видела! Иначе как можно было объяснить что-то вроде застывшего непонимания и возмущения в её угасшем взгляде, когда глаза почти кричали: я же любила его за талант, я же хотела боготворить его, а он!.. он предал мою любовь, и теперь её нет… и теперь я одна, одна!

А, может, и не так всё было?.. Да нет, так. Когда забегала и я к ним, видела: заботлива с ним Бланка, — и обедами вовремя кормит, и не повышает голоса, да и он не жаловался, но был… Был словно напрочь потерявший волю человек, которому всё — всё равно, и ничего не надо, кроме как вовремя поесть, снова лечь на диван, скрестив на груди руки… как у мертвеца, потом посмотреть новости да лечь спать, а ей... А она крутилась, а вернее, выкручивалась на свою маленькую зарплату, чтобы как-то накормить своего бывшего «творца».

Нет, всё! Выпархиваю из их клетки вместе со своими домыслами, и постараюсь дальше рассказывать только то, что видела, слышала, — поверхностный абрис, так сказать, — но вот получится ль выпорхнуть?

Как-то пришла она снова, но уже с вязаньем, села в любимое… и моё любимое кресло и грустно улыбнулась:

— Знаешь, часто, очень часто вижу похожие сны. Вот, сегодняшний: какой-то незнакомый город... нет, не с многоэтажками, парками, трассами и машинами на них, а какой-то древний, с каменными, обожженными солнцем домиками, возле которых почти нет деревьев, и я мечусь в узких улочках этого чужого города, мечусь и никак не могу найти выхода… А как-то видела и такой: замок ли, дворец ли?.. но потолки высоки, стены толсты… да-да, почему-то остро ощущала их давящую толщину и прочность и всё время сверлил вопрос: зачем я здесь, почему? И томилась меж этих стен, и перебегала из одной полутёмной залы в другую, из бесконечно длинного коридора в такой же, но только натыкалась на огромные резные двери, не открывающие выхода…

Бедная Бланка, подумалось, ведь у тебя и впрямь нет выхода со своим депрессивным творцом, и остаётся только ждать. Но чего?.. И я не предположила, и она ничего не сказала, а только взглянула коротко, но в этот раз я уже не прочла в её взгляде возмущения и непонимания, а промелькнуло нечто решительно-отчаянное, словно перед прыжком в…

Но куда? Ведь ни на что не решится, а, наверное, будет…

И всё же снова — за Бланкой, в её «клетку». Вот она приходит домой, начинает готовить ужин, ожидая Костеньку. И он приходит. Пьяно-депрессивный. И она подходит к нему, смотрит… молча, потом уходит в свою комнату, ложится на диван, взгляд в — потолок: «Уже давно надо бы побелить этот посеревший потолок! — Закрывает глаза: — Что же делать?.. — Руки её на груди, пальцы скрещены: — Как у него… у мертвеца! — проносится в голове и она резко встает: — Но надо идти и поставить на стол ужин для него… и молчать, молчать, молчать… и что-то придумывать».

И ведь придумала! Начала искать другого «творца»… по Интернету. И нашла. Голландца с международным именем Николай-Ника... а для неё — просто Коленька. Месяца два длилось их виртуально знакомство, потом — встреча в Москве и вскоре выпорхнула из своей клетки моя Бланка от увядшего творца Костеньки и уехала в Гаагу.

«Ну и что? — скажите Вы, — Бывает и такое. — А, может, еще и прибавите: — И правильно сделала». Но вот послушайте: правильно ли? Так что, есть еще непрорисованные штрихи портера Бланки, и сейчас добавлю их бережно, с «документальными» подтверждениями и конечно же! со своими домыслами и догадками.

После её, довольно скоропалительного знакомства и отъезда в страну «великих и малых голландцев», получила от неё мейл… кстати, мейл — от неё, а примерно через месяц - ключи от Костеньки: возьмите, мол, «на всякий случай»… и опять же «на всякий случай» взял мой мейл. Нет, не стала расспрашивать, куда, мол, наладился и что за «случай» может нагрянуть, но ключи взяла, — ну как спросишь, если человек не хочет рассказывать, хотел бы так сразу и…

Так вот, а от Бланки получила вот такой первый мейл:

«Живу, как королева! Особнячок — прелесть! Садик — чудо! Подрезанные деревья, дорожки, плиткой выложенные, и махровые цветы, цветы, цветы! Кажется, я счастлива»
«Кажется» — подумалось… А чего кажется-то! Из клетки — да в такое?.. Да каждая женщина должна радоваться… да каждая должна быть… да каждая только о таком и… И почти тут же увидела: Бланка просыпается на цветных иностранных подушках и простынях с замысловатыми иностранными вензелями, муж приносит ей на серебряном подносе утренний кофе, садится рядом и… Ой, дальше — не надо, не буду, не стану… А потом они, взявшись за руки, бродят по плиточным тропинкам сада с подрезанными деревьями и махровыми цветами, выбирая натюрморт для его следующей талантливой картины и она даёт ему советы, советы, советы…

Были и еще довольно частые мейлы с упоминанием о нагрянувшем счастье, потом «счастье» стало упоминаться реже, реже и в последние полгода этого сладкого слова и вовсе не нашла, — так, одни «сообщения», что жива, мол, здорова, мол, того и тебе…

В чем дело? — недоумевала, ведь могла бы написать просто и понятно: что-то не… ан нет!

А потом мейлы и вовсе пропали.

И вдруг… Вдруг Бланка объявилась как-то поздно вечером.

— Бланка! — только и всплеснула руками. — Ну что ж ты, блин!..

А она и залепетала, когда уселась в моё… а вернее,и в её любимое кресло:

— Ой, ты знаешь…

И дальше — «коротко о главном»: жилось ей вначале с Коленькой сладко, счастливо, — «кайфово жилось, думалось и мечталось», — опять же — её словосочетание, а потом…

Потом как-то попристальней начала она вглядываться в своего голландского Нику-Коленьку и «вначале поскучивать», — её же! — а потом и совсем заскучала.

— Бланка, почему? – округлила глаза. — Почему ты заскучала в такой-то обстановке кайфовой и с таким творцом-художником?

А она сидела напротив… но уже без папок и вязания, и ничего определённого не могла ответить, — так, пожимание плеч, междометия, усмешки и даже — румянец во всю щеку, а когда оный стал еще ярче, я поняла: ну, конечно же, хочет спросить о своём Костеньке, но стесняется!.. а, может, и боится? И тогда сразу же «раскололась»:

— Бланка, не знаю, где сейчас первый творец… после твоего побега он тоже уехал куда-то, но вот ключи от клетки… — И она замерла… а я не стала пытать её молчанием и даже рассмеялась: - А вот ключи от квартиры он оставил, сказав при этом: «возьмите на всякий случай», а что за «случай» имел в виду…

Она вроде бы и не услышала моих слов, — только румянец стал еще ярче, — и снова без умолку залопотала о своём житье-бытье в Голландии, но из этого сбивчивого и бурлящего потока я всё же выловила суть: надоели ей и подстриженные деревья, и махровые цветы и самое главное!.. картины Ники-Коленьки, писаные только для интерьеров тамошних обывателей и в которых не было «таинственного свечения масляных красок, а лишь примитивность бесслойных акварельных», — её слова!.. А дальше — мои, обобщающие: ну да, не было в них ничего завораживающего, а так, лишь разноцветные кружочки, черточки и квадратики с треугольниками… и опять — её: «прозрачность дистиллированной воды, лишенной какой-либо жизни».

— Но зачем тебе таинственное свечение, Бланка? Жила бы в особняке среди… и без этого… и просто…

Нет, не смогла услышать ответа на нечаянный… и неискренний вопрос свой тогда, в наш первый вечер, — был уже второй час ночи, когда она, взяв ключи, вернулась в свою бывшую клетку, — а на другой день рано утром…

А на другой день рано утром она влетела ко мне:

— Ты только посмотри, сколько Костенька написал моих портретов! — и из знакомых коричневых папок вывалились на диван листки.

— Ба-атюшки! — только и пропела я, рассматривая портреты и по одному водворяя назад, в паку. — Бланка, да твой Костенька портретист! Ему надо было сразу и…

А портреты и впрямь были отличные, — настолько точно была поймана и проявлена суть его почитательницы!.. и особенно глаза: на зрителя… на меня смотрели глаза, в которых светились и искренний восторг, и жажда жизни, желаний… и даже какая-то, неведомая мне, глубина.

А Бланка меж тем всё лопотала и лопотала, но я почти не улавливала её слов, — лишь интонацию восторга, восторга и вины перед Костенькой, который… «ка-акой молодчина»… «я же знала!»… «я же говорила!».. «ну, настоящий творец!»

Что, вот этим и закончить?.. Не-ет, пожалуй, финал таким не бывает, — точки нет! — а посему напишу, как и было.

Поразмыслив, я подумала: а правильно ли сделала, что отдала ключи Бланке? А вдруг Костя возвратится с другой почитательницей его таланта, и что тогда?.. Но о своих сомнениях ей не сказала, — а где бы она жила кроме как ни в освободившейся прежней клетке? У меня?.. Так это выглядело бы нелепо: рядом пустая квартира, а она…

Но мои сомнения и вопросы вскоре разрешились легко и просто, — получила мейл от Кости: как, мол, там, всё в порядке? Ага — ответила я… ну, конечно, не «ага», а настучала по клавишам, что Бланка, мол, возвратилась, а он… Он и замолчал. И с месяц — ни ответа, ни привета.

Но за это время Бланка нашла работу, повеселела, похорошела… и как раз вовремя.

А вот почему. Опять же, как-то поздним вечером впорхнула ко мне:

— Ой, прости, но…

И мне уже не надо было объяснять суть этого самого «но», — Бланка светилась тем самым светом, которым вспыхивает лицо влюблённой, только что услышавшей ответное признание, - ибо поняла: Костенька приехал!

— Бланка, и всё же! — решилась чуть пригасить этот самый свет своими прозаическими вопросами: как же он?.. где ж он всё это время?.. и что теперь будет?

Но она, ласковой кошечкой прокравшись к своему… к моему любимому креслу, только взглянула как-то…

И было в этом взгляде столько тихой успокоенности и трепетной радости, что её слова уже не имели никакого значения, по крайней мере, «на как же он»? и «что теперь будет?» этот её взгляд уже ответил, а вот на «где же он всё это время…»

И оказалось, уехал он тогда в Тверь к своему другу-портретисту и всё это время «стажировался» у него, да и не только стажировался, а перенимал опыт «выживания» художников, — находить заказчиков, — и преуспел! Правда, там, в Твери преуспел, а здесь надо будет… Но это пока не печалило Бланку, - она была уверена: её Костенька — гениальный художник-портретист и если послушает её советов, то…

Нет, не буду снова плестись за ней и за ее многообещающем «то», а…

А то пора выскрести из себя последнее — для резюме?.. Пожалуй.

И тогда в последний раз нырну за Бланкой, но уже не в клетку, а в обитель РАСКАЯВШЕЙСЯ и ПРОСТИВШЕГО, — великие чувства! – чтобы, хотя б на минуту!.. представить себе их самый задушевный разговор: вот она зажигает свечи, — любит их тихий и мигающий свет!.. а они у нее и на полочках с сувенирами, и на пианино, на книжном шкафу, — ставит на стол бутылку французского вина, привезенного из злополучной Голландии, два фужера… ну и всё остальное, что нужно для задушевной беседы, и вот уже сидят они друг против друга, у него в одной руке — бокал с вином, изумрудом переливчатым сверкающий от свечных огоньков, а в другой… вернее, а другая — на изящной ручке сияющей Бланки, ну а потом…

Нет, не буду подглядывать: а что же потом?.. Тихонечко отвернусь и в одиночестве домыслю такое: наверное, возвратилась Бланка потому, что её обрусевшая душа неизлечимо заразилась нашим русским вглядыванием, всматриванием, прозреванием явлений, душ и даже вещей: а что там… как там, если — дальше, глубже?.. и для чего?.. да и зачем, наконец?

Кстати, а зачем?..

И скучно ей стало бродить среди махровых цветов по вымощенным тропинкам со стрижеными деревьями…

а, может, и счастьем?

И захотелось вырваться из той, уже красивой клетки, чтобы обрести…

Но только что, что обрести?

«… Платочком махну, но... уйти не смогу
Из этой проклятой и радостной клетки».

О!.. Как раз и кода для моего рассказа — строки поэта со странным псевдонимом «Положение Обязывает», только что выкраденные с лит.сайта.

© Сафонова-Пирус Галина, 2015

<<<Другие произведения автора
 
 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2020 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru