Гончаренко Светлана  Встреча

Гончаренко Светлана
Гончаренко
Светлана

Троллейбус, — наверное, ветеран местного троллейбусного парка, — кряхтя и шипя, медленно закрыл двери и тронулся от привокзальной остановки. Его сердце начало разгоняться, и полупустой салон заполнил равномерный гул. В огромных окнах, как в кинотеатре, поплыла, замелькала заоконная жизнь.

Вокзальная площадь была привычно многолюдной. Тут и там стояли, курили, плевались, сидели на тюках и баулах, размахивая руками, что-то друг другу объясняя, поглядывая на вокзальные часы, все те, чье основное занятие сейчас заключалось в ожидании поездов.

Вот диктор по громкой связи объявила прибытие очередного состава. Огромная толпа отхлынула с площади, от привокзального фонтана. Пёстрая змея поползла к перрону. Троллейбус проехал мимо вокзальных зданий, и Серебряков с любопытством смог понаблюдать, как вся эта толпа заполнила другую часть вокзала, а ей на встречу уже двигалась другая, — эти, наверное, только что прибыли и тяжело спускались с виадука.

Серебряков с тоской подумал, что до планового отпуска, ему еще три месяца торчать в душном городе. А при виде всех этих путешествующих в его голове мгновенно пронеслись приятные воспоминания: мягкий горячий песок, спокойная сине-золотая гладь озера, а еще легкий ветерок, покачивающий занавески деревенского дома, прохлада, запах зеленого лука и укропа. Сразу захотелось домашнего кваса, который бабушка делает из ароматных корочек хлеба, подрумяненных прямо на раскаленной плите каменной печки. Эх!

Но что это? Новый автобусный парк примостился в углу улицы, упирающейся в вокзальную площадь. Длинный синий киоск с яркой надписью «Касса» промелькнул, когда троллейбус качнулся на повороте. Серебряков встрепенулся и, решив проверить, действительно ли перенесли автобусные кассы в эту часть вокзала, обернулся и посмотрел назад, туда, где они раньше и были. Троллейбус уже поворачивал, огибая автостоянки и делая свой привычный круг, двигаясь к противоположной стороне — там тоже остановка для троллейбусов и маршруток — прямо напротив той, от которой они только что отъехали. Голова Серебрякова медленно поворачивалась, следуя за меняющейся перспективой. На той стороне не было больше ни рейсовых автобусов, стоящих, как корабли на якоре у пристани, в ожидании пассажиров, ни толпы отъезжающих, ни ограждений, ни киоска с надписью «Кассы». Вот так раз! Пустырь. Прямо рядом с остановкой. Сиротливая полицейская будка. Несколько подрезанных и не успевших еще обзавестись новой кроной тополей.

Постояв на остановке положенное ему время, троллейбус снова загудел мотором и двинулся дальше. Серебряков, продолжая не понятно, зачем, следить за всем, что происходит за окном, думал, почему бы это надо было так опустошить это вполне удобное для автобусов место. Троллейбус медленно поворачивал от вокзального кольца на одну из центральных улиц. И тут Серебрякова осенило: Собор! Конечно же. Они медленно ехали мимо Кафедрального собора, — он не стоял там, нет, он доминировал, царил над городским пейзажем. Его территорию окружала добротная, снизу каменная, сверху кованая ограда. Одно время, Серебряков помнил это, собор был весь бело-голубой, и тогда казалось, что он сходит с небес — сам весь, как лазурь — как благодать, благословение, как что-то неземное и чудесное. И службы там тогда проходили — на славу! Но потом кровлю решили перекрыть и покрасили землисто-коричневой краской. Собор сразу спустился с небес на землю и перестал производить на Серебрякова такое волнующее впечатление.

Вся территория вокруг собора была ухоженной: кругом большие клумбы и цветники, за оградой не асфальт, а специальная цветная плитка, поверхность ее такая ровная, что во время дождя там нигде не стоят лужи. А цветники эти все сделаны одинаково: бетонные блоки уложены один к одному, как лепестки цветка. Все они были такими: и вокруг собора, и за пределами его ограды, словно строго-элегантное напоминание городу, кто хозяин этой территории. Серебряков вспомнил, что, проезжая остановку, он и там видел три клумбы  точно в таком же стиле, что и цветники вокруг храма, хотя эти клумбы отделяет от собора довольно широкая проезжая часть. Неужели соборяне решили и этот участок городской землицы под свои нужды оттяпать? Серебряков недоумевал. Да, помнится, православные иерархи затеяли где-то возле собора поставить памятник всерусскому герою и признанному святым — князю Александру Невскому. Но, кажется, речь шла о том, чтобы на соборной земле памятник ставить. Хотя, что у них, там, на уме, не понять. Вот не уж то Богу много места на земле требуется? В Библии говорится, что Его не вмещают ни небо, ни небеса небес… Собор, вон, какой огромный, все там помещается: и храм большой, и колокольня, и малый храм для крещения, и библиотека, и конференц-зал и много чего еще. Серебряков хорошо это знал, так как не раз бывал там по долгу службы, на разных конференциях и чтениях, потому что ему все это нужно было иногда освещать на страницах газеты, где он работал. Захаживал он в собор и просто помолиться время от времени, в будние дни, когда народу не так много, потому что не любил Серебряков все это столпотворение во время служб. А понял он это, когда однажды пришлось ему всю Литургию посмотреть. И не просто посмотреть, а ощутить ее атмосферу и, возможно, впервые пережить так необходимую ему в тот момент встречу с Богом…

Мать его была тогда безнадежно больна. Она лежала в онкологии. Он приходил к ней каждый день. Ожидая ее прихода в комнате для встреч, он стоял в нелепой позе у окна. Длинный, худощавый юноша. Сутулился, руки, как плети, непослушно свисали вдоль туловища, вытянутая вперед шея, словно не хотела более носить тяжесть бесконечно болящей от бессонницы головы. Взъерошенные пшеничного цвета волосы. Воспаленные глаза и приоткрытый рот — словно в немом вопросе — с отвисшей пухлой нижней губой. Почему она, Господи? Тихо, как тень, она входила в комнату в этом потертом синем байковом халате, непременном атрибуте всех больниц, в белом платочке. Осунувшаяся, маленькая, бледная. Они садились рядышком и сначала долго молчали. Он смотрел в ее голубые и уже очень мутные глаза, и понимал, боль съела в ней остатки силы и мужества. Глаза его сами собой увлажнялись, а руки становились липкими, и он тер их о джинсы. Потом они говорили: сразу обо всем и ни о чем. Он понимал, что ей не так важно, что он скажет, лишь бы говорил, лишь бы был рядом. Он уходил из больницы, обязательно что-нибудь оставляя там из-аз волнения, и на следующий день мать возвращала ему то куртку, то книжку, то солнцезащитные очки, то еще какую-нибудь мелочь.

После этих встреч, приходя домой, он бродил из угла в угол. Их двушка казалась ему огромным пустым склепом. Побродив, он садился за стол, включал компьютер и до самых сумерек сидел и тупо смотрел в монитор. К утру ему нужно было высосать из пальца новый материал. А то и не один, ведь он был еще начинающим журналистом «на побегушках» и потому подрабатывал сразу в двух-трех изданиях, везде публикуясь под разными именами, чтобы не вылететь с «престижной должности» теряющего популярность, но все же центрального издания края. Долгие месяцы такого не-житья измотали Серебрякова. Одна престарелая соседка из их подъезда однажды остановила его на лестнице и позвала к себе. Когда она спросила про мать, у Серебрякова все поплыло перед глазами. Он мало что помнит из той беседы, потому что долго рыдал, а потом извинялся. Добрая старушка присоветовала ему сходить на службу в храм.

Раньше он никогда не был на Литургии, ничего не знал об исповеди и причастии, только какие-то обрывочные, туманные сведения. Соседка ему все растолковала. Дала какую-то книжечку с молитвами, велела дома свой крестик найти и объяснила, что делать перед причастием. Домой Серебряков прилетел обнадеженный, мокрый от слез и пота. Готовился, как научила соседка: три дня почти ничего не ел, читал молитвы по утрам и вечерам. К матери прибегал ненадолго, боялся проболтаться, стеснялся своей нахлынувшей детской веры. И пошел на Литургию именно в бело-голубой собор. Отстоял длинную очередь на исповедь, отстоял службу, причастился, даже свечку умудрился поставить перед какой-то особо чтимой иконой. Все было, как во сне. Народу была тьма. Не продохнуть. Он ничего не понял из звучавших нараспев молитв. Помнил только, что не понятно, откуда, по всему храму раздавалось почти ангельское  пение хора. Слов он не разбирал, а вот мелодии так волновали его, что он все время стоял с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Прислушивался. Потел. Мялся с ноги на ногу. Устал. Выйдя на крыльцо и ощутив свежий влажный от дождя воздух, ветер, прохладу и шум городского транспорта, он почувствовал облегчение. Что это было там, внутри? Он был другим. Свободным от тягостных своих мыслей. Если бы не эта толчея, он бы решил, что побывал на небесах. И потом он сразу не пошел домой. Ходил по городу. Промок. К матери идти боялся. Вдруг она не поймет его жажду помочь ей хоть чем-то? Но он знал теперь, что он верит. Утром еще эта вера была, как тонкая ниточка. А теперь от его сердца к небу тянулся тугой канат. И он, словно мысленно карабкался, тянулся туда — вверх. К неведомому пока Богу…

Мать так и не узнала, что он был на Литургии. Не успел рассказать. Ей неожиданно стало лучше. Говорила, что появился аппетит. Лицо прояснилось. Взгляд ее стал таким же упрямым и ясным, каким он его всегда знал. Они много смеялись при встрече. Она попросила принести ей книги и старую икону, которая висела в ее комнате в углу. Прабабка ей ее завещала. Дорогая штука, хоть и небольшая. В окладе из серебра. На ней лик какого-то святого. Мать говорила раньше, но он тогда не запомнил. Семейная реликвия. Серебряков подумал, было, вот, наконец, расскажет ей, что поверил, что помог Бог, и она поправится… На следующий день ее не стало.

…Троллейбус уже проехал несколько остановок вперед: промелькнули площадь, административные здания, еще один старый храм, Дворец бракосочетания, дорожная поликлиника. А Серебряков все думал. Неужели Богу и на земле нужно много места? Или все-таки это служители Его хотят больше влияния в городе? Богу, наверное, вообще, не нужны эти храмы, стены. Может, Ему легче дышится в Даурской степи? Вот, где простор!

Серебряков опомнился, что уже далеко проехал свою остановку. Вышел из троллейбуса, когда тот в очередной раз остановился и с шипением открыл двери. Серебряков пошел в редакцию вниз по улице. Он давно уже так не думал ни о храмах, ни о Боге, ни о вере. И тут ему вдруг захотелось все это хорошенько обмозговать. Солнце стояло в зените и пекло уже нещадно. На улице было прельно и душно, потому Серебряков старался идти поближе к проезжей части, чтобы его обдувало ветром от проезжающих машин. Правда, его чаще обдавало едкими выхлопами. Серебряков довольно быстро дошел до редакции, поднялся в свой кабинет. Все, видно были на заданиях — кто, где. Он сел за компьютер, достал диктофон, нужно было срочно обработать запись интервью, с которого  он только что вернулся. Но мысли упорно возвращали его к собору и этим передвинутым кассам. Держа правую руку на мышке, а пальцами левой напряженно водя то над верхней губой, то по лбу, то по волосам, Серебряков всматривался в пустую вордовскую страницу. Он все никак не мог решить, с чего начать лид. Приведя, наконец, прыгающие мысли в порядок, он начал привычно стучать пальцами по клавиатуре, периодически прокручивая аудиозапись. Он так увлекся работой, что даже не заметил, как прямо перед ним возник какой-то старик. Серебряков случайно отвлекся от монитора и увидел его. Тот стоял перед столом в непонятного цвета рубахе, запахнутой на восточный манер и подвязанной ярко красным поясом с золотой отделкой с витиеватым орнаментом. Этот-то пояс и привлек внимание Серебрякова. Он встрепенулся. И, забыв привычно поздороваться, буркнул:

— Что Вам?

Дед мягко улыбнулся. Лицо его было светлым, довольным, хотя весь он был худощавым, сухопарым, каким-то нескладным.

— Ну, здравствуй, сынок! Присесть-то можно, или у вас тут не положено? — он как-то смешно развел руками и, улыбаясь, прикрякнул.

— Можно, конечно. Садитесь, — приходя в себя, ответил Серебряков. — Что Вы хотели? У Вас какой-то вопрос?

Он внимательно оглядел старика. Тот сел на краешек стула у окна, пригладил усы и бороду. Он был сед. Но волосы и на голове, и в усах, и в бороде были удивительно густыми и даже казались шелковистыми, мягкими. И тут Серебряков увидел, что старик босой. Совершенно босой. А ноги при этом такие чистые, розоватые, как только что из бани дед вышел. Ничего себе явление Христа народу!

— Что же ты, Коленька, не приходишь ко мне? — так же улыбаясь, спросил старик.

— А… мы знакомы?

Серебряков начал сильнее вглядываться в лицо старика. Ему казалось теперь, что где-то он уже видел этот внимательный, строгий и, в то же время, мягкий взгляд.

— Что же ты не приходишь ко мне? — повторил свой вопрос старик и вдруг встал, и пошел к двери.

Не успел Серебряков выскочить из-за стола, как тот уже скрылся за дверью. Серебряков выбежал из кабинета, посмотрел по сторонам, но деда уже и след простыл. Как он так быстро ушел? Коридор длинный, до лифта далеко. Серебряков постоял, потом пошел по коридору к лифту. Послушал: лифт молчал. Где-то, может, этажом ниже кто-то разговаривал. Голоса женские. Серебряков спустился на лифте к вахтеру, но тот уверил его, что никакие старики к ним в редакцию не приходили, потому что он всех записывает. А такой седовласый старец, да еще и босой уж точно не прошел бы не замеченным. Пришлось Серебрякову отступить. Не бежать же за ним по городу.

Серебряков вернулся к себе и на удивление быстро и легко завершил интервью. К концу рабочего дня готовый материал был отправлен редактору. С чувством выполненного долга Серебряков пошел домой. Он вышел на крыльцо здания, закурил, постоял пару минут, надеясь, что мимо пройдет симпатичная молоденькая журналистка из соседней редакции. Но она не появилась. Не спеша он пошел по улице. Было все еще жарко. Мандариновые блики солнца в витринах магазинов слепили глаза. Листья деревьев, окрашенные разбушевавшимся солнцем, казались тоже золотыми. Серебряков шел вниз по улице мимо площади, и вдруг понял, что идет не туда, куда надо, а в совершенно противоположном направлении. Ну и ладно! Большой фонтан еще работает, можно освежиться, пофотографировать площадь. И он свернул, было, к фонтану. Но потом передумал и пошел дальше, вниз по улице. Он шел к собору.

Служба уже подходила к концу. Людей в храме было немного. Он купил свечу и сразу пошел к большим иконам. Он помолился у лика Богородицы, возле Спасителя и подошел к иконе, около которой часто много людей толпится, потому что рядом с ней расположено Распятие, и каждый хочет обязательно там приложиться. Сейчас здесь было пусто. Серебряков спокойно подошел к иконе и рассмотрел образ на ней. Почему-то у него зачесался затылок. Вот так раз! С иконы на него глядел тот самый дед, который приходил к нему в редакцию. Тот же внимательный, строгий и добрый взгляд. А вместо улыбки спокойное выражение лица. Очевидно, довольный своим подопечным, на Серебрякова взирал Николай Чудотворец.

© Гончаренко Светлана, 2013

<<<Другие произведения автора
 
 (1) 

 
   
   Социальные сети:
  Твиттер конкурса современной новеллы "СерНа"Группа "СерНа" на ФэйсбукеГруппа ВКонтакте конкурса современной новеллы "СерНа"Instagramm конкурса современной новеллы "СерНа"
   
 
  Все произведения, представленные на сайте, являются интеллектуальной собственностью их авторов. Авторские права охраняются действующим законодательством. При перепечатке любых материалов, опубликованных на сайте современной новеллы «СерНа», активная ссылка на m-novels.ru обязательна. © "СерНа", 2012-2019 г.г.  
   
  Нашли опечатку? Orphus: Ctrl+Enter 
  Система Orphus Рейтинг@Mail.ru